Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 48)

Последняя сложность возникла уже в самих снах. Как только я понимал, что сплю, меня тут же охватывал восторг, и от сильной эмоции я тут же просыпался. Или наоборот, ощущение осознанности быстро исчезало, и я снова был во сне лишь зрителем или актёром.

Со временем, овладеть чувствами мне помогли медитации.  Ежедневная работа над контролем эмоций очень пригодилась не только для снов. В тюрьме хладнокровие очень важно, из-за своей горячности и несдержанности многие теряли не только своё здоровье. Довольно быстро я научился контролировать эмоции и во сне. Вскоре я поймал за хвост своё первое осознанное сновидение.

И как же я проклинал себя на утро, когда понял, что новорощенный Демиург, осознав себя во сне и совладав с восторгом, не придумал ничего лучше, как вообразить себе девицу в мини-бикини и сотворить с ней то, о чём он мечтал все годы своего заключения. Тьфу ты - ну ты, болван! То есть Творец.

Вербовка под пыткой

Российские колонии, да и вообще тюрьмы - это отличное поле для социологических исследований. В том числе и на тему вербовок. Стресс - как основа системы, заточенной на подавление воли человека, управление массой обезличенных и запуганных людей и т.д. и т.п.

В нашей колонии, среди десятков способов "заагентурить" осуждённого, был, например, и такой. Да почему "был"? Уверен, есть и сейчас. Итак: запуганного и избитого человека продолжают запугивать и угнетать. В основном, происходит подобное в карантинном отделении, где этому бедолаге приходится жить бок о бок с угнетателями из "актива" целых две недели.

В какой-то момент, когда было видно, что человек психологически сломлен, перед ним клали бумагу с ручкой и заставляли написать заявление о том, что на воле он со своей подругой занимался оральными ласками. В том числе и куннилингусом.

В среде осуждённых это "харам", за это переводят в низшую касту. "Угоняют в гарем". Понятное дело, что многие, попав в мясорубку карантина "красной" колонии, бумаги подписывали и не такие. Лишь бы не было больно. А больно там делать умеют, уверяю вас. И медитировать на боль умеют единицы.

Вполне естественно, что весь свой тюремный срок такой "подписант" вольно-не вольно "агентурит" на оперов. И, возможно, он очень этим мучается, но добровольцев уехать в петушатник я почти не встречал.

Могу заверить, что выбивание таких или подобных заявлений в целях последующего шантажа в некоторых колониях поставлен на поток, и в агентуре у оперов недостата нет. Тупой и слабовольной агентуры, но уж таков человеческий материал, такая у оперов колоний работа.

Спросите, откуда я это знаю? Нет-нет, мой личный опыт переживания вербовок был иной. Но так как в "красной" колонии я работал статистом (почему и зачем - это сюжет будущего, надеюсь хорошего детектива), то знаю многое как из документов, так и из общения с "активом". Некоторые из активистов, особенно перед своим освобождением, не раз были со мной откровенны. Я же, все эти годы представляя себя репортёром в командировке, эдаким Нелли Блай в мужском обличье, старался уметь общаться с самыми извращёнными умами.

Иногда, перед предоставлением осуждённых из карантина начальнику колонии, я мог ненадолго "стырить" и просмотреть неофициальные документы карантина, в котором стояли пометки над данными "бобров" (новобранцев) - один вопросительный знак - **издолиз, два - **есос, восклицательный знак - **опотрах и т.д. Понятное дело, все эти бумаги были выбиты через пытки, боль или запугивание, но кого это могло интересовать? Кроме меня, конечно же...

Плюс, на закуску, бонусом история.

Был у нас коллега. Взрослый, но несколько инфатильный мужчина. Хороший и очень добрый человек, но эдакий генетический неудачник. Из разряда мягкотелых, у кого во всех бедах виновата даже мать, что родила без спроса, но только не он сам. В какой-то момент я, через тот же "актив" выяснил, что мой коллега как раз один из этих "подписантов". То, что он стучит на меня операм я знал и без бумаг, и мне на это было плевать. На меня стучало 8 из 10, и многие это не скрывали. Я привык. Но тут-то дело в ином. В "арестантском хараме".

За "красную" жизнь в людоедском лагере я могу пояснить и обосновать, но за совместное времяпрепровождение с "загашенным" не пояснишь. "Канает только по незнанке".

Когда я перепроверил информацию и сомнений в наличии "заявления" больше не было, коллегу мы позвали на "статистический сходняк". Я задал ему всего два вопроса. "Было ли такое на воле?" Нет, говорит, не было. "Зачем же подписал бумагу?". В карантине, отвечает, было очень-очень больно. Не мог больше терпеть.

- Хорошо, иди. Одним крючком у тебя меньше.

Счастье - оно в малом. Например, помочь ближнему не стучать на тебя.

Транзитные централы

Если представить систему ФСИН в виде нервной системы, где этапные дороги пучками нервных волокон разбегаются по телу России, то крупными узловыми сплетениями будут, конечно же, транзитные централы.

Согласно законодательству уже осуждённые к отбыванию наказания не могут находиться в одной камере с ещё только ожидающими суда. Возможно и для того, чтобы приобретённым опытом разочарования одних не ломать пока ещё наивную веру в справедливый суд других.

Деление арестантов на «ещё» и «уже» требует и раздельных помещений. В СИЗО для этих целей существуют отдельные камеры, а то и корпуса для этапников - «транзитки», а в исправительных колониях - ТПП (транзитно-пропускные пункты). С особыми условиями проживания и особыми же отношениями к людям «частично поражёнными в правах». Это «частичное поражение» означает то, что заключённого теперь можно накормить «неизвестно чем», положить спать «ни на чём», а будет задавать много вопросов - объяснить «кое-чем».

Система ФСИН - закрытая система. Закрыта она, конечно же, только для чересчур любопытных адвокатов, докучливых родственников и фанатичных правозащитников. Отправляясь на этап, осуждённый для всех исчезает. Да, по прибытию в исправительную колонию соответствующие бумаги с уведомлением будут отправлены заинтересованным сторонам, но пока человек в дороге - он невидимка. Он - никто.

Время такого исчезновения разнообразно. Кого-то в лагерь могут доставить за пару дней, другие месяцами путешествуют по всей стране, даже не догадываясь о своём конечном пункте назначения. Таинственная логистика ФСИН может кидать зека из централа в централ, мариновать его сутками на «сборках» и в «отстойниках», везти в противоположном направлении, потом обратно, чтобы, в конце концов, привезти зека не в тот лагерь, куда его должны были доставить. Возможно и не случайно, а по так называемой «оперативной необходимости». И всё это время его ищут адвокаты с родственниками, а он же, зачастую, и сам не знает где будет через час.

Я к своему этапному путешествию решил относиться как к увлекательному приключению и даже завёл путевой дневник.

Мой первый транзитный централ - Ярославский. Катался я через него туда-сюда аж пять раз, и полуразрушенная «транзитка» стала для меня почти родной. На входной двери транзитного корпуса ярославского СИЗО висело уведомление: «капитальный ремонт». В нём мы и жили. Трещины в стенах, нескончаемая течь с потолка, вечная пыль старой штукатурки и провалившиеся полы - это вполне обыденный антураж для бывалого зека. По дороге в баню нас вели мимо открытых дверей пустых камер, где приваренные к стенам «шконки» висели над пустотой когда-то здесь бывших полов.

Однажды я проявил любопытство и спросил у местного баландёра, что сегодня он привёз нам на обед. Щуплый зек в грязном халате приоткрыл свой бак, посмотрел в чуть тёплое варево и честно ответил: «да х..й его знает!».

В камере два десятка случайных соседей спали на тонких, глянцевых от старого жира матрасах, накрытых такими же грязными одеялами. На мой, опять же, глупый вопрос, выдадут ли нам постельное бельё, сотрудник администрации лишь посмеялся, посмаковав новое для него слово «бельё».

И при всём при этом некоторые зеки настолько полюбили ярославскую «транзитку» за её свободу и вольность, что никак оттуда не хотели уезжать, всяческий оттягивая этапирование. Один пронырливый малолетка каждое утро вызывал врача и жаловался ему на температуру с головной болью. Выданный в «кормушку» градусник он прикладывал к пакету с горячей водой под рубашкой, сетовал на эпидемию гриппа и просил врача не беспокоить его ещё пару дней.

Малолетка жил в камере «транзитки» уже третий месяц и всё никак не «выздоравливал». Здесь, говорил он мне, при благоприятном стечении обстоятельств я могу и бабу себе найти. А в Красноярске, куда меня везут, при неблагоприятном стечении обстоятельств я могу и сам бабой стать. Так куда мне спешить?

Следующий транзитный централ меня приютил в Кирове. Известная своими жёсткими лагерями Кировская область была, как всегда, приветлива. Встречали с овчарками. В «столыпинском» вагоне бывалые зеки предупредили этапников, что в кировской «транзитке» посуда «килишёванная». То есть одни и те же миски для баланды выдают как обычным зекам, так и низшей тюремной касте - «петухам». Порядочные арестанты при таком раскладе переходят на хлеб с водой. Когда я отказался от еды, меня без всяких бумаг и объяснений посадили в ШИЗО.