Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 49)
Кировский карцер был самым маленьким из всех мною виденных. Откинутая от стены койка почти касалась противоположной стороны. В её изголовье стоял белый унитаз - настоящее чудо для российских тюрем. Сразу же за санузлом - тяжёлая металлическая дверь.
Кировский централ был известен проезжающим через него зекам не только суровой встречей и килишёванной посудой, но и почти уже легендарной «чёрной комнатой». Но на поверку она оказалась не столь страшной, как о ней рассказывали этапные сплетники.
Обитая плотной чёрной резиной, камера была предназначена, якобы, для буйных осуждённых. Но на деле же туда водили и просто несогласных.
Тусклая лампочка еле-еле светит из-под резины в потолке. Так же глубоко, в резине, спрятан и водопроводный краник. И даже туалет в этой комнате резиновый: в полу просто круглая дырка. Не так уж и больно, когда за руки - за ноги тебя подкидывают, ударяя об потолок, как холодно, когда совершенно голого оставляют на сутки-другие подумать о своём поведении. И, конечно же, всё это обосновывается заботой о личной безопасности осуждённого.
Тем не менее, каждый раз, когда меня выводили из камеры ШИЗО на проверку в коридор я, перекрикивая слюнявую овчарку, требовал объяснить, на каком основании меня водворили в карцер. Так же я требовал бумагу с ручкой и новую миску для еды. Через неделю меня перевели в обычную камеру к таджику. Туберкулёз сожрал у него полтора лёгкого, но нет худа без добра - как диетчик, он имел свой личный контейнер для еды. Так закончилась моя вынужденная голодовка.
Ещё через неделю, уже в Тюмени, я с удивлением разглядывал очередную камеру ШИЗО в колонии строгого режима. Мне пояснили, что, хоть на табличке и написано ШИЗО, но на деле - это ТПП, то есть транзитно-пропускной пункт. Условия пребывания в нём, правда, были совершенно одинаковыми с изолятором. Но это уже никого не волновало.
Камера, в отличии от кировской, была просто огромной и без потолка. Вместо оного была широкая решётка, а над ней балкон. На решётке я подтягивался, а на балконе время от времени появлялся охранник. Сверху он мог видеть даже онанистов в туалете. В метре над балконом был уже настоящий потолок. С него пространство освещала огромная газоразрядная лампа. Рядом висела сирена. Утренний подъём она орала так, что первые сутки я подпрыгивал с койки и пытался спастись с «тонущего корабля».
Бумагу с ручкой мне также не давали, но я, как уже опытный репортёр, доставал спрятанный кусочек карандашного грифеля и о своих приключениях писал им на туалетной бумаге.
Следующий по пути централ, мариинский, поразил меня перманентным запахом прорванной канализации. Поначалу я так и предположил, что лопнула труба, однако сокамерники меня разубедили: здесь, дескать, всегда так.
Мариинские зеки гордятся тем, что через их централ когда-то в свою шушенскую ссылку проезжал Ленин. Эти же зеки с удовольствием пересказывают местную легенду о том, как сокамерники Владимира Ильича «опустили» его за «крысятничество». И даже уточняли его новое имя - Лена. Когда я эту историю услышал уже от сотрудника администрации, то конечно же уточнил, что именно «скрысятничал» любимец всех октябрят.
- Как что? - удивился инспектор. - Пайку хлеба спёр для своих чернильниц. Ты разве не знаешь, что он писал письма молоком?
Я вспомнил детские книжки.
- А молоко тоже чужое было? - уточнил я, но инспектор отмахнулся.
Я же скрупулёзно занёс в дневник новую запись местного фольклора.
В камере, куда я попал, на стене висели мыши. Перевязанные хвостами, они пищали и теребили лапами воздух, словно перебирали невидимые струны. Я подумал, что здесь ими питаются. Чуть позже ловец мышей - здоровый бурят - их «амнистировал». Спустил живыми в туалет.
Чуть раньше моего приезда в СИЗО Мариинска сменился начальник. Молодой и фанатичный карьерист во всеуслышание заявил, что теперь этот централ раз и навсегда будет красным. Уже через неделю жестяная крыша централа, и правда, была покрашена в ярко красный цвет.
Последним транзитный пунктом у меня было кемеровское СИЗО. В многоэтажном спецкорпусе были не только этапники, но и карцер, школа для малолеток, сами малолетки и женщины. Много женщин. Весь день за решёткой я слышал их разговоры, точнее крики друг с другом. В таком своеобразном межкамерном общении они рассказывали о своём вчерашнем дне, о снах, о планах, о мечтах, о «сучках» в соседних «хатах», ссорились, матерились, проклинали, мирились и, даже, проводили совместное чаепитие. Мне этот централ напомнил птичий базар.
Уже зная, что на днях меня этапируют в знаменитую по области «краснознамённую» колонию, и не предполагая ничего хорошего, свои путевые дневники я отправил «на авось» обычной почтой адвокату. Через полчаса пришла симпатичная женщина в форме и вывела меня в школьный класс на беседу. Мы сидели за партой и она, оказавшись местным оперативником, почти час допытывалась, что за книгу я пишу и много ли у меня ещё подобных записей.
Возможно, она стала моей поклонницей, потому как письмо адвокату всё же дошло.
Путешествие в Столыпине
С вещами на выход!
Овчарки. Автозак. Овчарки. Столыпинский вагон. Этап.
Мой путь в «столыпине» - семь тысяч километров. Москва - Ярославль - Кострома - Поназырево - Москва - и снова Ярославль - и вновь Поназырево - Киров - Тюмень - Мариинск - Кемерово. Шесть месяцев дорожных приключений.
Отправная точка - СИЗО «Медведково», Москва. Две недели ожидания, заветные слова «… на выход!» и первый шаг в неизвестность. Атмосфера таинственности сопровождает зека весь его этапный путь. И хотя в личном деле осуждённого всегда стоит отметка о его конечном пункте назначения, но конвой делиться информацией не любит, и ореол таинственности сохраняется до последнего километра.
«Столыпинский» вагон - это уже фольклор. И пусть Столыпин к вагонзаку никакого отношения не имеет, но по пути в лагерь зеки костерят именно его.
Удивительно, вагон с преступниками нередко цепляют к обычным пассажирским поездам. Сколько раз я путешествовал на воле поездом, но даже и подумать не мог, что где-то в конце состава едут столь необычные пассажиры. Едут, и ещё как!
Внешне, вагон для спецконтингента мало чем отличается от обычного. Разве что окна у него только с одной стороны, да и те непрозрачные и зарешёченные. Внутри же вагона всё те же купе, полки, туалет. И решётки, решётки, решётки…
В купе три этажа полок. Теоретически, оно рассчитано на семь человек. Практически - забивается под два десятка. Между купе и коридором - решётчатая дверь с «кормушкой». Через неё зекам передают кипяток для супа, каши или чая из сухпайка. Один «сухпай» на одни сутки следования. С голода не умрёшь, здесь, скорее, лопнешь от переполненного мочевого пузыря.
В туалет конвой выводит не по желанию, а по такому же таинственному для всех расписанию. Страдающим от более частых позывов не позавидуешь. Быть может кто-то после длительных и громких просьб лишний раз и сходит в туалет, но ночью конвой спит - или делает вид - и на призывы бедолаг не реагирует. После того, как мне однажды пришлось прилюдно мочиться в пластиковую бутылку, я просто на этапе перестал пить воду. Кстати, не обмочить при этом собственные руки, а то и, не дай бог, соседа - целое искусство. Умение приходит только с опытом.
Путешествие в «столыпине» начинается с досмотра личных вещей этапируемого. А так как многие из осуждённых везут немалые баулы, то и шмон, бывало, затягивается надолго. Каждого зека выводят с его «сумарями» в отдельное купе, где он раскладывает по полкам свои вещички, чтобы, чуть позже, их снова запаковать. Зеков много, конвой и сам не рад рутинной процедуре, и пачка Винстона, частенько, волшебно ускоряла мой досмотр.
Стучат колёса, балагурят зеки, кто-то аккуратно пускает табачный дым. Если закрыть глаза, особенно на станции, когда по громкой связи объявляют об отправлении поезда, то на миг можно почувствовать волю. Будто и не зек, будто и не этап. Но стоит открыть глаза, и снова «столыпин». «Начальник!», - кричит кто-то, - «Когда кипяток будет?» «Начальник! В туалет идём? Припёрло!» «Начальник, куда едем-то?»
В соседнем купе женщины. Их ещё никто не видел - заводили последними, - но полвагона уже призналось им в любви. Слово за слово - познакомились, ориентируются по голосам. Женщины просят сигарет, конфет и кофе, мужчины - адресок, а кто-то, посмелее, показать мельком грудь по пути в туалет. Какая-то девушка затягивает песню, другая ей вторит, и разговоры в «столыпине» затихают. Голос глубокий и бархатный, если прикрыть глаза и раствориться в песне, то как-то незаметно оказываешься дома, рядом с любимыми. Это чувство дорогого стоит, его лелеет каждый арестант.
Но вот песни закончились, слово за слово, какой-то зек переборщил с циничным флиртом, и в его адрес понеслась столь жёсткая брань, что будь она произнесена из уст мужика, его бы уже приговорили. Но «с бабы спроса нет», и весь вагон увещевает женское купе, мирит всех друг с другом и, спустя десяток минут ссоры будто и не было. Из девичей «горницы» снова льётся песня.
Из точки «А» в точку «Б», расстояние между которыми обычный поезд проходит за пару суток, зеки добираются, бывает, и пару недель, а то и месяцев. Всё дело в транзитных централах. Логистика ФСИН обывательской логике неподвластна. Зек может запросто провести в какой-нибудь «транзитке» и день, и неделю, чтобы в какой-то момент услышать «с вещами на выход!» и вновь отправиться в долгий неуютный путь.