Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 43)
- Здесь! - крикнул Джозеф. - Здесь всё из серверов «Прайд Тура» и клиники Хаима!
- Ты и сервер клиники взломал? - удивился я. - Это же незаконные доказательства, точно не для суда.
Джозеф засмеялся:
- Какой суд? Я не буду там говорить. Я знаю - это ловушка ФСБ. И я…
- Стой, стой! - прервал я его. - Как ты их то сюда притянул? Если что-то подобное и проворачивал, то уж точно из внешней разведки.
- Энтони, - вздохнул Джозеф, - какая разница, правая рука или левая, если одна голова? Все они - одно, и все они - вместе!
Джозеф положил на документы ладонь:
- Я переправлял всю информацию от адвокатов моему брату. Все фото новорождённых красавиц и досье на них. Они уезжали работать по бизнес-визам «Прайд-Тура» много которых я и делал.
Джозеф постучал себя по лбу.
- Потом их, как будто вдруг, знакомили с важными людьми в политике и большом бизнесе. Они были любовницами тех людей. Если же важные люди любили мальчиков, то «Прайд Тур» присылал им красивых и умных менеджеров или переводчиков. Все они знали по два-три языка, много понимали в политике, и все имели связь с истеблишментом России. И все они потом поставляли много информации о делах Ливана и соседних стран, но только не Израиля. И почти все важные люди были шантажированы красивыми агентами из «Прайд Тур» Я это знаю! Мой брат передавал списки в Управление госбезопасности Ливана, и бывших парней высылали обратно в Россию. Кто-то из них и писал заявление на меня.
- Почему же те, кого шантажировали, сами не обратились в спецслужбы Ливана? - спросил я. - Связи у всех есть, можно было бы попытаться решить тихо.
Джозеф покачал головой.
- В Ливане за анальный секс можно по-закону получить тюрьму. А любовницы - бывшие парни?
Он схватился за густую кучерявую шевелюру:
- О, Энтони, кому нужен позор? Это был мрак для истеблишмента Бейрута!
- Подожди, подожди, - вспомнил я, - а как же твоя дочь? Трансы не рожают.
- Всё на фото, Энтони! - схватил Джозеф снимки обнажённой натуры. - У нас в животе есть пустота. Туда вживляют эмбрион, что две недели рос в лаборатории. Через семь месяцев делают операцию, и ребёнок живёт, как цыплёнок в инкубаторе Хаима.
Джозеф лихорадочно перебирал снимки, доставая из папки то один, то другой, и пытаясь сунуть их мне прямо под нос.
- Ты много сидишь в тюрьме, Энтони! Гомосексуальные семьи делают это уже пять лет и больше. Это очень дорого, но это реально. Лия рожала в Тель-Авиве! Как я мог думать плохое? Я жил с женщиной, Энтони! - Джозеф со злостью отбросил фотографии.
- Иногда я видел её прокладки с кровью. Я знаю сейчас - это специально, но в прошлом, Энтони, в прошлом? У неё рос беременный живот, её кожа была гладкой, как абрикос. Везде абрикос, Энтони! И когда я отказал Лие в свадьбе - мою судьбу решили ломать её кураторы в ФСБ.
Джозеф замолк передохнуть. Его лоб блестел, и кулаки грозили невидимым врагам. Подумав секунду, я усмехнулся и спросил:
- Я представляю, если бы вы поженились. Но как ты, Джозеф, с такой историей можешь ехать через тюрьмы здравым?
Джозеф открыл было рот, но за него ответил ловец мышей с сигаретой в зубах:
- Не мороси, Антон, можешь чифирить с ним и дальше. Будь он зафаршмаченным, неужто мы пустили бы его за стол? В Челябинском централе по нему решался вопрос. Братва порешила: «по незнанке - не катит!», это факт, что иностранец уже в тюрьме всё узнал. Да и «общак» он там подогрел нехило.
Он помолчал и добавил:
- А я смотрел на твою реакцию. Видно, что с лагерей едешь, знаешь «чё по чём».
Я сделал вид, что ничего не случилось и взял кружку с чаем.
- И что теперь, Джозеф?
- Я буду бороться, Энтони, - сказал он. - С ними нельзя иметь мир! Об их ловушке с красивыми людьми должны знать все!
- Я имею в виду твою личную жизнь.
- Здесь просто! - засиял ливанец. - Я сделал Алёне предложение о свадьбе. Через один день мы будем заключать здесь брак.
Я долго тряс ему руку - он никак не хотел выпускать мою ладонь из цепкой волосатой клешни.
- Я очень рад, Джозеф, очень! - повторял я. - Этот финал можно смело назвать хэппи-ендом. Береги её и помни: будешь изменять - будешь наказан небесами. А там сейчас тоже всем заведует ФСБ.
Не выдержав, Джозеф полез обниматься.
Через неделю я покинул Мариинский централ, где лет сто назад дедушка Ленин кушал хлебные чернильницы с молоком. Старенький автозак вёз меня в мой новый лагерь. Сетуя на холод, я рассматривал подарок Джозефа. На фотокарточке в строгом костюме стоял серьёзный смуглый ливанец. Рядом с ним улыбалась обычная русская женщина с лёгкими морщинками у глаз. На её пухленькой шее сияло бриллиантовое колье. На обратной стороне фотокарточки я в десятый раз перечитывал плавную вязь арабской руки: «всегда люби, Энтони. Это есть счастье! Джозеф.»
Хитрый зек с верхней шконки перед моим отбытием успел шепнуть наедине:
- А ведь я и сам из Кемерово. Знаю его бабу-то.
- Она тоже мужик? - пошутил я.
- Она-то нет, - ответил зек, - а вот её батя - настоящий мужик! Я ещё шпанюком чудил на районе, он тогда уже каким-то начальником в РУБОПе был. Гонял всех страшно, уважал его блатной мир. Сейчас он, я слышал, до полкана дослужился. Но уже то ли в Госнаркоконтроле, то ли в ФСБ. Точно не знаю. Вот так-то!
Я мёрз в холодном автозаке и думал о Джозефе, желая ему вечной любви.
Грузовик подпрыгнул на ледяном ухабе, я ударился головой о металлическую переборку и, почему-то, вспомнил о мышах. Где и с кем они сейчас?
Будда в Гриндерсах
Замёрзший на асфальте плевок тысячекратно увеличил его донельзя расширенный зрачок. Спустя миг ледяная комета взорвалась у него в голове. Без вспышки и грохота.
Немногим ранее (или значительно позднее?), тело под ремнями выгнулось от судорог, внутренности сжались, расслабились и тело снова затряслось на потеху эскулапам. Он улыбался и желал одного: лишь бы эти ублюдки не приняли его оскал за гримасу боли. Кто-то вырубил электричество или это ток вырубил его, он понять не успел.
Очнулся он на крыше высотки с занесённым над городом «говнодавом». Он будто хотел размазать мерцающих жучков на дне пропасти. Студёные щупальца города забрались под его куртку и холодили тело, но ладоням было жарко. Особенно правой. Он облизал её, вобрав в себя остатки сухой Природы и, без колебаний, опустил ногу в ночь. Невидимые песчинки хрустели на зубах, и живой ветер нёс его навстречу небывалым воспоминаниям.
Лязг последней электрички они услышали задолго до её прибытия к платформе, и рванули с места в надежде успеть. В компании резких и наглых давно шли споры на предмет обуви: что лучше - «кроссы» или «Гриндера»? Бегать удобнее в спортивной обуви, но и убегать тоже, а это исключалось. И они жгли мосты с кораблями, таская на ногах колоды со стальными мысками. Хоть и, по его мнению, бить «говнодавами» тоже было неудобно.
На перрон взлетели жаркие, но без одышки. Двери хотели щёлкнуть перед носом, однако жёсткость подошвы между створками изменила ход времени. За стеклом мелькнул возмущённый лик машиниста. Кривой рот плевал немые ругательства. До них проклятия не долетали, но видно машиниста было очень хорошо.
Электричка тронулась вместе с зажатой ногой друга. Тот заорал не столько от боли, сколько от гнева. Но зная, сколько друг жмёт от груди, он не волновался и не спешил на помощь. Другие помогут.
Он же щупал мозг машиниста. Словно чайной ложкой пробуя желток яйца, он взглядом давил на красные прожилки его выпуклых глаз. Тот молчал и пятился внутри кабины.
- Смерть! – тихо, одними губами, сказал он ему, и рукой прикоснулся к стеклу
- Смерть! – он ткнул кулаком в его замерший силуэт за стеклом.
- Смерть! – перекричал он звук своего удара.
- Смерть! Смерть! Смерть! – крик был точно лай питбуля.
Стекло держало удары, но электричка остановилась. Он не сразу заметил, как двери вагона открылись, и его друзей в тамбуре пытается крутить патруль.
Ментов трое. Все в чёрных кожанках, на лицах сосредоточенные ухмылки. Один из них, молодой курсант, бьёт в лицо старшего компании. И делает это зря. Этот бизон даже не моргнул. Для его набитых скул это был словно поцелуй любимой девушки. Ответный кивок надбровных дуг швырнул курсанта на пол с кровавой юшкой разбитого носа.
Он влетел в тамбур и рукоятью ствола, словно казацкой шашкой деда, вложился в затылок ближайшего к нему сотрудника. На большее макет его «Макарова» и не годился, но кто это мог знать, кроме лиц их узкой тусовки. Оставшийся на ногах мент, лёг на пол сам. Ствол ему подсказал. А дальше их понесло: крики, приказы раздеться, пинки под зад, и ненавистные наручники на запястьях влипшего патруля.
О машинисте в суете как-то и позабыли.
Они сидели в пустом вагоне и размышляли. Поезд приближался к Курскому вокзалу. Неподалёку расположились пристёгнутые к скамейке молодые представители власти. Без формы жалкие и немощные.
- Это срок…
- Аха…
- И чё теперь?
- Валим!
- Кого? Их?!
- Дебил, отсюда валим. Расход!
Проходя мимо их пленных ровесников, выбравших иной путь, каждый что-то да учудил. Один пнул. Другой плюнул. Он же пожелал удачи.