Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 20)
Я так сильно привык к этим праздникам, что оказавшись в тюрьме, продолжал их отмечать даже в тесных камерах Лефортово. Пусть и символически, но, тем не менее, я жёг костерок в своей миске для баланды, трижды перешагивал через огонь, шепча прославления, и обливал себя холодной водой из тазика. Соседи удивлялись по-разному. Ваххабиты неодобрительно хмурились, китайцы округляли глаза и хлопали в ладоши, инспектора подглядывали в глазок и смеялись. Мне же было плевать на всех.
В лагере знатоков славянских праздников я нашёл не сразу, и моя первая масленица прошла в одиночестве. Хотя нет, удивлённые зрители, конечно же, облепили окна бараков, но выйти и спросить что я делаю, никто не решался. Экстремист - говорили одни. Еб…ый - утверждали другие. Мне, опять же, было всё равно. Капище я вытоптал в сугробе, куклу сшил из наволочки.
Разведение открытого огня на территории исправительной колонии является серьёзным нарушением правил внутреннего распорядка, что грозит наказанием в виде водворения в штрафной изолятор сроком до двух недель. Однако я, во-первых, в карцере уже побывал и ничего страшного в нём не увидел, а во-вторых, пострадать за веру я считал очень даже романтичным. Да и в каких «чёрных» лагерях думают о ПВР? Жги, гуляй, не попадайся - вот и все правила.
Мысль о капище и священном костре мне пришла на табуретке в сугробе. После двух с половиной лет тюрьмы, где даже прогулки были под жестяной крышей, небо над лагерем мне показалось бесконечно глубоким. И как только меня выпустили «из-под крыши» в жилую зону, я вынес табуретку на улицу, воткнул её в сугроб посреди плаца, и, обняв чашку с горячим кофе, сел наслаждаться свободой. Возможно, именно тогда некоторые зеки подумали, что я приболел.
Обсуждая с Богами за чашкой кофе будущий праздник, я договорился с ними, что «место силы» будет освящено только на время самого действа. Так я избавлял святое место от возможных осквернений, а себя от потенциальных провокаторов. А уже спустя месяц я вытоптал на пустыре перед бараком своё первое временное капище.
В школе на уроках труда мои табуретки всегда выходили колченогими. Шить я умел не лучше, хотя штопать носки и пришивать пуговицы в тюрьме я всё же наловчился. Именно из-за прирождённой неловкости в ремёслах моя будущая тряпичная жертва из наволочки красотой не отличалась. Хотя глаза у куклы получились выразительными. Кто-то спросил у меня её имя. Морена, ответил я.
Слово за слово, пришлось рассказывать любопытствующим и о дне весеннего равноденствия с его значимостью для наших далёких предков. И о последующем сдвиге праздника на более ранний срок из-за христианского Великого Поста. И о солярном символизме блинов. И о славянской богине - Морене, кою сжигали в деревнях и сёлах, провожая зиму. И даже о мифической поговорке «первый блин кОму», то есть медведю, хозяину леса, чьё имя лишний раз старались не произносить и просто называли «кОмом».
День стал равен ночи. Немного крупы для приношений, крепкий чифирь вместо медовухи и яркий огонь. Символ тьмы и зимы был мною сожжён, ритуал совершён, праздник отмечен. Прыжки через костёр и недолгое безудержное веселье «в одинокого» дали моим соседям по бараку обильную пищу для пересудов, размышлений и кривотолков. Но я уже был счастлив, и никто мне не мог помешать быть им.
В штаб для разъяснения техники пожарной безопасности меня вызвали только на следующий день. В ответ я прочитал лекцию о древних праздниках и о предках сотрудников администрации. Отделался устным выговором. Слава Богам!
Зуб
Какой зек не мечтает о горбушке?
И кто бы знал, какая дань из арестантских зубов собрана этой упругой корочкой, сколько тонн прочифирённой кости сплюнуто после лагерных ужинов.
Моя полноценная улыбка выдержала три года тюрем, этапов и лагерей, но яблоко лишь по праздникам и прочий дефицит витаминов сделали своё гнусное дело.
Как-то во рту прозвучало: «крак!», и моё настроение резко и надолго испортилось.
С одной стороны, красоваться мне здесь не перед кем. Но и смотреть без дрожи на «пробитые калитки» зеков я тоже не мог. Как и очень не хотел становиться одним из них.
Уровень стоматологической помощи, как и всей медицины в тюрьмах и лагерях - отдельная история. Где-то поставят цементную пломбу, и это уже чудо. В иных же местах от всех болезней - только анальгин.
В нашем лагере зубная боль решалась одинаково. Один рвёт, другой орёт, и оба хотят поскорее друг от друга разойтись. Я же учился жить без улыбки.
Вроде бы ничего не изменилось: ну выпал зуб, и выпал. Вокруг меня сплошной туберкулёз, гепатит и ВИЧ, а я о каком-то зубе расстроился.
Но ведь это мой зуб! И это моя улыбка, и моя жизнь! Можно ли серьёзно воспринимать беззубого собеседника? Привыкнуть к беззубому окружению можно, куда сложнее смириться с новым отражением в зеркале.
Я решил сделать все возможное, но зуб вставить. Начал я со сбора информации о нашем лагерном стоматологе. Первый же опрошенный зэк пожаловался на мышьяк во временной пломбе, неожиданную болезнь врача и последующее разрушение крепкого зуба. Второй бедолага посетовал на то, что вместо больного зуба ему сначала вырвали здоровый.
Когда я услышал о свернутой в кресле челюсти, собирать информацию я прекратил.
Больше месяца я пытался свыкнуться с классическим образом зэка. В конце концов я не выдержал и записался на прием к стоматологу. Тем более что, несмотря на ужас поведанного, к зубному врачу всегда стояла очередь. Боль болью, но и очутиться в кресле перед тонкорукой брюнеткой в медицинской маске мечтали многие. В лагере о ней ходили легенды.
Елизавета Васильевна была молода и относительно стройна. В глубине ее карих глаз под ярким прожектором зубного кресла мечтало утонуть большинство гнилозубов нашей зоны.
Но стоило хоть кому-то попытаться с ней «флиртануть», и коллекция стоматологических ужастиков пополнялась еще на одну печальную историю. Сумевшие удержаться от комплиментов потом хвастались не только близостью к пушистым ресницам, но и крепостью цементных пломб.
Обо мне в санчасти замолвили слово — я его подкрепил небольшой денежной суммой. Меня ждали. На мне хотели потренироваться вставлять зубы, так как до меня их только сверлили и рвали.
Что-то подвигло меня внепланово подстричься, сходить в баню и переодеться в свежее. Я готовился, будто к свиданию, но меня потряхивало, словно я шел на собственные похороны.
Зубной кабинет удивил меня. Чисто, блестяще и, местами, современно. Я уже настолько смирился с полчищами тараканов и вонью уличных полуразрушенных туалетов, что неожиданная белизна меня поразила. Представившись, я сел в новенькое стоматологическое кресло.
Я огляделся. Снежный кафель отражал со стен обеденное солнце. В кабинете было светло и не по-больничному уютно. Сквозь стеклянные дверцы высокого медицинского шкафа был виден ровный строй баночек, скляночек и бутылочек. В углу, над шкафом, за нами подглядывал глазок видеокамеры. К креслу был приставлен пока ещё пустой столик. Возле него мягко и уверенно двигалась та, на кого я и смотреть опасался, лишь бы не показать к ней свою заинтересованность.
- Здравствуйте, - тихо, но отчётливо сказал я и, чтобы не разговаривать с потолком, повернулся к Елизавете Васильевне.
Три года среди зеков и без длительных свиданий с женой - хорошее испытание для выдержки. На миг я перестал думать о своих зубах. Это была женщина!
Руки и правда тонкие, а глаза… Ох уж эти глаза! Сказания о ее ресницах подтвердились воочию. Бедра, чуть шире моих представлений о грации, были туго обтянуты белым халатом. Фантастическая мечта озабоченных извращенцев!
Я забылся и улыбнулся.
- Добрый день! - ответила она и совсем не сухо, как я ожидал.
Она присмотрелась к моей улыбке и кивнула: - Вижу-вижу!
Улыбку я спрятал. Вновь женатый и невозмутимый я всего лишь сидел на приёме у врача. Дыхание выправилось, пульс в норме. Глядя на потолок, я нашёл чёрную точку и сосредоточился на ней, надеясь, что к своему делу Лиза подойдёт профессионально. В этом я смог убедиться уже через несколько минут после обследования моего обломка во рту.
- У вас есть спички? - неожиданно спросила она меня.
- Я не курю, - ответил я и замер с открытым ртом.
Одна моя бровь тянулась от удивления вверх, другая неодобрительно хмурилась.
«Курить в кабинете? - недоумевал я. - Сельпо!»
Но Елизавета Васильевна тоже не курила. Она вышла, вернулась с зажигалкой и достала из шкафа маленькую спиртовку. Я сидел с разинутым ртом и косился на доктора. Вслед за спиртовкой на столике появилась эмалированная посудина с холодным хромом знакомого с детства инструментария. Лиза уверенно взяла из множества разнокалиберной всячины какую-то палочку с маленьким шариком на конце, и язычок пламени облизал шарик со всех сторон.
«Странная дезинфекция…», - только и успел подумать я перед тем, как Лиза, закрыв один глаз и прицелившись, ловко ткнула раскалённой железкой мне в десну.
Запахло жареным. Я вспомнил вкус шашлыка. Дёрнуться мне не позволил подголовник, а захлопнуть рот - тщеславие. Глаза, то ли от умиления, то ли от едкого дыма стали чуть более влажными.
- Вам не больно? - участливо поинтересовалась Лиза.
Я подумал, не оскорбил ли я её чем-то?