Антон Мухачёв – Путёвые записки (страница 22)

Ну а я, так уж и быть, пока покатаюсь в опустевшем автозаке за неулыбчивых и безрадостных, но не долго. Меня ведь тоже ждут и любят, а стоит ли понапрасну испытывать их терпение?

Операция Айфон

Однажды к нам в камеру подселили бывшего чиновника. С него-то всё и началось.

Желая заслужить расположение блатных сокамерников, чиновник сходу выложил на стол два блока «Парламента» - курите! «Смотрящему за хатой» понадобилось два дня плотного общения с «богатеньким Буратино», чтобы тот проспонсировал ещё и пару сумок с едой да крупную партию «запретов». Но если курицу-гриль и шашлыки из ресторана нам доставили уже на следующий день, то с запрещёнными средствами связи всё было гораздо сложнее. Купить пару десятков телефонов было не сложно. Но ведь они должны были ещё и как-то попасть на строго охраняемый спецобъект.

По сравнению с СИЗО «Лефортово», в котором я провёл два с лишним года, этот транзитный централ был для меня, словно портовый город для откомандированного подводника. Суд и девятилетний приговор были позади, и я наконец-то отдыхал душой. Ел жареное мясо, мылся горячей водой и наслаждался тюремной «движухой». Днём ПВР, ночью АУЕ.

Кровеносная система любой «чёрной» тюрьмы – это дорога. Это слово могло бы быть в кавычках, не будь оно действительно дорогой. Даже целой сетью дорог. Там были и свои автобаны с магистралями, и тупиковые ветви. И заторы с пробками, и спецгруза вне очереди. И даже карта дорог, называемая «глобус». «Нет дороги, нет и жизни», «дорога – это святое», «игра, дорога и общак – три основы «чёрного» - меня окружила атмосфера блатной идеологии и я, словно начинающий репортёр, с головой окунулся в когда-то параллельный для меня мир.

Днём я учился плести «коней» (канаты) из своего шерстяного свитера и тёплых носков, ночью же толстые верёвки с носками для груза мы закидывали в верхние, нижние и боковые камеры – «славливались» с соседями. После наладки «дороги» начиналась «движуха». Во все стороны летели записки-малявы, груза обычные и «под ответственность», разгонялись по камерам чай-сигареты-конфетки, и до самого утра два «дорожника» (одним из которых был я) вместе и по очереди стучали по трубам, тягали туда-сюда «коней» и литрами пили крепкий чай, дабы не уснуть на ответственном посту. Я же, заодно, оттачивал английский, переписываясь с голландцем из соседней камеры.

Настал день спецоперации.

Мой сокамерник, рельефный и статный выпускник военной академии, помешанный на спорте и финансовых операциях со статьёй «мошенничество», с самого утра развёл в камере энергичную деятельность.

Для начала мы выкрутили лампу дневного света. В камере их было несколько, в одном из углов стало чуть темнее – и только. Оба конца люминесцентной лампы мы обмотали промасленными тряпками и подожгли. Дождавшись, пока они прогорят, оба конца лампы окунули в ведро с холодной водой. Сухой треск лопнувшего стекла – и металлические контакты отвалились сами. Кусок губки на сплетённой верёвке и тёплая мыльная вода помогли мне отмыть изнутри стеклянную колбу от ртути.

Получилось длинное прозрачное «ружьё».

Успешное начало операции было отпраздновано апельсиновым соком. А три пустых упаковки мы разрезали вдоль, отмыли и аккуратно сшили друг с другом. Вышел узкий длинный жёлоб. Лафет для мини-пушки готов.

Из плотной бумаги свернули кульком небольшой «волан», чуть толще диаметра стеклянной трубки. В качестве грузила внутрь бумажного конуса вставили мякиш хлеба и продели в него крепкую капроновую нить, длиной метров шестьдесят. Снаряд для «застрела» готов.

Размотанную нить аккуратными волнами разложили в жёлоб из-под сока. Туда же легло и «ружьё» с «воланом» внутри трубки. Одним концом жёлоб установили на решётке в открытой форточке.

Окна нашей камеры выходили прямо на забор с колючей проволокой. Между ними были какие-то хозпостройки, а сразу за забором высилась стройка. До неё было метров пятьдесят.

Пока «смотрящий» за камерой обсуждал по телефону последние технические вопросы с поставщиками «запретов», несостоявшийся офицер расхаживал по камере и глубоко дышал мехами лёгких. Так себя насыщают кислородом ныряльщики перед погружением в океан.

Со стороны долгостроя замигал фонарик. Это был сигнал для начала и ориентир для застрела. Все затаили дыхание. Момент истины. Сокамерник уверенно подошёл к «ружью», прицелился, и я вдруг увидел в нём туземного воина с духовой трубкой.

Грудь надулась колесом – ффух – выдохнули мы всей камерой. Похоже, баллистику в академии он всё же изучал. «Волан» долетел до цели с первой же попытки! Наступило тревожное ожидание. В любой момент к нам могли ворваться надзиратели, а то и самих поставщиков повязать милиция. За ними всегда шла охота. Иногда ловили, били, а то и возбуждали уголовное дело.

Ещё один сокамерник всё это время стоял возле двери – он чутко слушал звуки тюрьмы. Всё тихо. Со стройки дёрнули за нитку – можно тянуть. Аккуратно, метр за метром в камеру затащили капроновую нить, и за ней показалась верёвка потолще. В сумраке ночи поплыла над «запреткой» чёрная сумка. Я же вспоминал Лефортово с его запрещёнными пластиковыми ножами и ватными палочками для ушей.

Груз: пара десятков дешёвых телефонов и дорогих смартфонов, среди которых мелькнул и Айфон - дома. Уже через пять минут от них в камере не было и следа.

«Запреты» разошлись по тюрьме.

Карцер

Февраль. Утро. Минус сорок. Старый карцер едва держит тепло, и к спящим зэкам под одеяло лезут крысы. То ли греться, то ли — кто их знает? — лакомиться ушами. У местного главаря крыса во сне отгрызла мочку уха, и теперь он уверен, что в их слюне есть обезболивающее: говорит, ничего не почувствовал.

В борьбе с холодом, мерзким и влажным, помогают отжимания и раскаленная труба отопления. Маленькое оконце скрыто несколькими рядами мелкоячеистой решетки. На защелку накинута петелька из куска простыни.

Несмотря на мороз, я проветриваю камеру два раза в день — пока не пойдет изо рта пар. А иначе жди туберкулеза — вечного спутника изоляторов и крытых тюрем;. Рыжий сосед-малолетка мужественно крепится. В необходимости ледяной процедуры убедиться легко — стоит приподнять половую доску и увидеть стоящую под ней воду или же дотронуться до постоянно мокрых и оттого ржавых листов железа, которые тут вместо обоев.

В метре от батареи тепло еще чувствуется, хотя ноги уже подмерзают и под тонкой робой с большим штампом «ШИЗО» тело покрывается мурашками. Мечтаешь обнять батарею, а прижмешься к трубе — обжигает, и удивляешься: куда же уходит жар? Так и стоишь рядом, вбираешь градусы про запас. А на другом конце карцера — зима. Однако и в нашей крохотной двухместной каморке с гнилыми полами и осыпающимся потолком, где раскинув руки упираешься в противоположные стены, есть свои мелкие радости жизни. Батарея тянется по кругу через все камеры изолятора, и благодаря ей мы не только греемся, но и общаемся с соседями и даже передаем друг другу «малявы» с небольшими грузами.

Бетонные стены карцера сыпятся от древности, и упертому зэку ничего не стоит расковырять их железкой. Рядом с трубой, где она выходит из стены, сделать это легче всего. Сотни отправленных в штрафной изолятор зэков давным-давно здесь всё пробурили и наделали сквозных отверстий — «кабур». Через них и поддерживается связь. Администрация с кабурами борется, время от времени их бетонируют, но холод стен, жар батареи и сказочное терпение каторжан делают свое дело, возвращая зэкам свободу слова.

Подъем в пять утра, и через полчаса я требую законную прогулку. Все уже привыкли к тому, что я гуляю в любую погоду, и заспанный инспектор ведет меня в темный заснеженный дворик. Я прыгаю, размахиваю руками, бегаю на месте, и минут через сорок меня отводят назад. По пути заходим на склад, где я оставляю фуфайку, шапку и верхонки.

Кроме казенной одежды на складе лежат сумки с вещами тех, кого в ШИЗО закрыли прямо из карантина. То есть таких, как я. Моя сумка заблаговременно расстегнута. Я ловлю момент, рука ныряет в сумку, и через мгновение в моих трусах лежит пачка «Парламента». Перед дверью камеры меня обыскивают, правда, вяло, и я радуюсь маленькой победе.

После завтрака — серой сечки, слипшейся, но горячей (что уже радость), во все стороны начинают бегать малявы. Кто-то что-то у кого-то просит: от спичек до проводов.

Соседу за стенкой исполнилось двадцать пять лет. В карцере чувство праздника обостряется, и день рождения соседа кажется близким, почти своим. Я осторожно (у Рыжего обе щеки со следами от горячего металла) сажусь на корточки рядом с трубой.

Шумлю в кабуру, то есть кричу в дырку под батареей:

— Третья, третья, подтянись!

Слышу:

— Говори!

Связь установлена. Я желаю соседу всего наилучшего, коротко поздравляю и проталкиваю в узкую щель королевский подарок. Мой рыжий сокамерник чуть не падает в обморок от зависти: уже который день ему перепадает в лучшем случае «Прима».

— Откуда? — удивляется он.

— В сугробе нашел, — отшучиваюсь я. — Я же звал тебя гулять...

За стеной именинник охает, благодарит не только он, но и его товарищи по несчастью, и через некоторое время из их хаты идет «разгон по личностям». Ребята завернули в бумагу чай на заварушку, пару карамелек, по две-три сигареты моего же «Парламента» — и груз; с пометками «куда» и «откуда» отправились через систему кабур по всему ШИЗО. О получении груза в сохранности тут же уведомляют отправителя ответной малявой с благодарностями.