Антон Можаев – Код проекта – «Махатма» (страница 8)

– Погоди, погоди… Тебя тоже прикомандировали? – Рудольфа Максимовича предупредили, что о его участии в экспедиции, а также о самой экспедиции в принципе, распространяться не следует. Дело государственной важности, многие аспекты засекречены… Синегирского уже вызывали в ОГПУ, у него вновь отобрали подписку о неразглашении. Поэтому он и старался пользоваться, как говорится, «эзоповым языком».

Коршунов кивнул. Особой – да в принципе никакой – радости в его кивке не было.

– Сам, – он ткнул большим пальцем в потолок, – сам обратил на тебя внимание. Уезжаем надолго, ты там один, остальных не знаешь… Так что меня назначили! – подчеркнул последнее слово Коршунов. И добавил:

– Это вы, штатские, прикомандированные. А я сотрудник, меня приказом ввели в состав. И точка! – он дотянулся до графина, налил себе и Синегирскому, чокнулся с ним со словами «за наш успех!», одним махом забросил содержимое стопки в широко открытый рот, таким же широким жестом допил оставшиеся полкружки пива и, нещадно хрустя, стал жевать солёный бублик.

– Да, – понимающе вздохнул Синегирский, мгновенно сообразив, как надо себя вести. – У тебя тут, наверное, семья, перспективы…

Взгляд Коршунова прояснился.

– Именно! Вот за что я тебя люблю! Давай за понимание! – Коршунова, что называется, «развозило» – либо от переживаний, либо от усталости. Синегирский сам разлил водку, они вновь выпили, запили пивом, закусили. Коршунов закурил и начал что-то говорить. Синегирский сам почувствовал приятную слабость во всём теле, но старался внимательно слушать сотрудника, тем более что Коршунов говорил что-то о подготовке.

– Ну вот, на работе скажешь, что готовиться надо, тебе разрешат не ходить – это уже договорено! А сам приходишь туда, где уже был, только спросишь спецбиблиотеку! Там уже тоже всё подготовлено…

– А зачем библиотека? – Коршунов удивлённо посмотрел на Синегирского, услышав эту фразу.

– Странный, надуманный вопрос! – Коршунов назидательно помахал дымящейся папиросой перед лицом Синегирского.

– Языки учить надо! Хотя бы основные слова, фразы… Ты что думаешь, там, – он ткнул пальцем куда-то за спину, – с тобой так же, как здесь, болтать будут? Опять же тебе по работе надо понимать, как своим объектам объяснить – чего ты на самом деле от них хочешь! Да и местные обычаи надо знать! Там дикий народ, – Коршунов опять вздохнул. – Не так в дом зашёл, не то сказал – и готово: из деревни можно и живым не уйти! Ты думаешь, что всё нормально, а получается – ты какого-то их духа оскорбил! И из-за тебя на всю деревню проклятие падёт! Так чем проклятия этого дожидаться, они лучше сами тебя зарежут, а заодно всех, кто с тобой пришёл!

Синегирский ошеломлённо слушал. Участие в экспедиции стало открываться для него с какой-то новой, и, надо признаться, не радующей его стороны. Коршунов, уловив сомнение на лице Синегирского, утвердительно покивал.

– Мы чужаки там будем, понял, нет? Мы пришли и ушли, а им там всю жизнь сидеть! Духов местных ублажать – или хотя бы делать так, чтобы их не прово… прово… цировать, во! – чувствовалось, что Коршунов уже достаточно пьян. Синегирский начал вспоминать, что ему известно о жизни туземных народов. И с замиранием сердца понял – Коршунов прав. Язычество всегда отличалось очень строгими запретами на те или иные действия, зачастую непонятные самим служителям духов. Но именно поэтому они свято требовали выполнения этих запретов именно в том виде, как они были сформулированы изначально.

– Жрец Юпитера не может ездить на лошади и находиться больше суток вне стен Рима, в противном случае он теряет жреческий сан… – вспомнил и процитировал Синегирский.

– Во-во! – Коршунов вновь закивал. – Почему так? А так велели боги! – он пьяно захихикал, потом резко оборвал смех.

– Ладно, Рудольф Максимыч, давай ещё выпьем, и ты мне расскажешь, как у вас собрание прошло, как кандидатуру твою согласовали…

– Василий Илларионович, – осторожно спросил Синегирский после употребления очередных порций алкоголя и закуски, – а правильно я думаю, что за меня Глеб Иванович ходатайствовал?

Коршунов кивнул и добавил:

– Очень даже ходатайствовал! Понравился ты ему сильно! Особенно эта твоя история с шаром… – тут он помрачнел и, наклонившись над столом, поманил Синегирского к себе. Когда Рудольф Максимович наклонился к нему, Коршунов, обдав его своим дыханием, состоящим из запахов водки, пива, табака и солёной рыбы, почти шёпотом сказал:

– И чего ты мне про этот шар в тот раз не рассказал? Глядишь, я бы сумел как-то дело поставить… И ты бы дома оставался, и я… А эти исследования… Изучал бы своих обезьян здесь, в Африку всё равно бы тебя не пустили… Потому там звероловы нужны… А иначе кого изучать будешь? – он отодвинулся и поджал губы. Потом по его лицу как будто пробежала какая-то тень, он что-то пошептал про себя, беззвучно шевеля губами, затем весь как-то странно передёрнулся и стал практически трезвым.

– Ладно, Рудольф Максимович. Дело прошлое. Давай выпьем за твоё главное достижение – участие в! – он поднял указательный палец. – А потом ты мне всё-таки расскажешь, про что я тебе говорил… Мы люди служивые. Нам приказали – надо исполнять!

Всё получилось так, как и говорил Коршунов. Спецбиблиотека со словарями, спецкурсы для изучения местных обычаев, нравов и традиций, полигон, где участников экспедиции учили разбирать, смазывать, собирать оружие, стрелять из него, владеть боевым ножом. Учили борьбе, давали навыки самообороны без оружия. До начала экспедиции ещё оставалось много времени, но Синегирский не отлынивал от занятий, как ни странно это было для него самого.

Он задумывался над этим фактом – потому что всё должно было быть наоборот – пока внезапно не понял главного: ему было интересно! Он готовился, возможно, к самому главному, и уж точно к самому неординарному событию в своей жизни, а все эти знания, умения и навыки должны были ему помочь в достижении поставленной цели.

В Институте он уже давно не появлялся. После Учёного совета, где программу утвердили с требованием небольших доработок (и чёрных шаров накидали, как же без этого, но белых оказалось больше), директор вызвал его и предложил дорабатывать программу вне Института, что Рудольф Максимович с удовольствием и сделал. И то сказать – к экспедиции его прикомандировали, командировочные выплатили, он теперь обязан в первую очередь готовиться, чтобы не посрамить честь Института, и всё такое прочее. Вот Синегирский и готовился. Кстати, с Коршуновым он периодически встречался в библиотеке, да и на полигоне. Правда, если в библиотеке последний бывал в качестве ученика, то на полигоне уже в качестве учителя. Именно он преподавал членам будущей экспедиции навыки самообороны.

В процессе подготовки Синегирский, уже самостоятельно, несколько раз заходил в ту самую пивную. На второй раз, правда, произошёл некий инцидент. Когда Синегирский допивал четвёртую кружку из заказанной им дюжины, к нему подсели трое каких-то мужчин, непонятного возраста и вида. Они сразу заговорили с ним на каком-то странном языке – вроде по-русски, а слова непонятны.

Напрягшись, Синегирский вспомнил – это был уголовный жаргон. Кое-что из этого Рудольф Максимович узнал ещё в ранней юности, когда участвовал в революционном движении у себя в городе, кое-что ему приходилось слышать в общественных местах. Как он понял, ему предлагали купить настоящие золотые часы, причём за очень смешные деньги.

Даже на неискушённый взгляд Синегирского, часы, возможно, когда-то лежали рядом с настоящим золотом, о чём он так прямо и сказал сидящим напротив него людям. Те возмутились (судя по их лицам), и разговор перешёл к тому, что «фраер гнутый» – т.е. Синегирский – оскорбляет их самих, упрекая в нечестности. А за это, как понял Синегирский, деньгами уже не отделаться, можно было и «на пере повисеть», как изящно выразился один из подсевших к нему.

Синегирский начал вспоминать, хватит ли ему сил – а главное, степени усвоенности навыков самообороны – чтобы защититься, если что-то пойдёт не так. Но самостоятельно решать возникшую проблему ему не пришлось. Откуда-то со стороны кухни к их столу подтянулся невысокий, незаметный человечек и, наклонившись над троицей, стал что-то шептать, периодически кивая на Рудольфа Максимовича. В шёпоте Синегирский несколько раз уловил слово «Клюв», произнесённое, судя по выражению лица человечка, явно с большой буквы, и понял, что это чьё-то прозвище. Самого Рудольфа Максимовича вряд ли могли так звать. Здесь, кроме как с Коршуновым, он больше ни с кем не бывал. Следовательно, «Клювом» называли именно Коршунова.

Когда Синегирский завершил свою логическую цепочку, события вновь пошли по новому пути. Человечек закончил свой монолог и куда-то исчез, оставшиеся трое встали, и один из них (судя по уверенному поведению, главный), на хорошем литературном русском языке извинился перед Рудольфом Максимовичем за себя и за своих спутников. Он пояснил, что произошла большая ошибка, они приняли его за другого человека, но теперь они увидели, что ошиблись, в своей ошибке раскаиваются и просят не держать на них зла. «И в знак примирения…», – продолжил главный, затем подозвал «человека», что-то ему сказал, тот быстро отошёл от стола и так же быстро вернулся. На его подносе стояли три полных стакана водки, шесть кружек пива с минимумом пены и блюдо с жареными колбасками. Все трое вопросительно посмотрели на Синегирского.