Антон Можаев – Код проекта – «Махатма» (страница 7)

– Слушаю вас, товарищ Синегирский! – поощряюще сказал директор. У Синегирского пересохло в горле, но он сконцентрировался и громко сказал:

– Я предлагаю свою кандидатуру! – и, увидев недоверчивый взгляд директора, продолжил:

– Да, я учитываю всё, о чём вы говорили, в том числе и о трудностях, подстерегающих членов экспедиции! И я полагаю, что смогу принести достаточно пользы в её составе! В том числе доработать и опробовать в полевых условиях разработанные мной методики!

Сидевшие вокруг Рудольфа Максимовича люди теперь смотрели на него как-то по-другому. Он ощутил в их энергетике оттенок облегчения, оно переплеталось с чувством, которое словами можно было выразить как «жаль дурачка нашего… не понимает…». Директор кивнул головой и Синегирский сел на своё место. Тогда директор повернулся к президиуму:

– Внесите в протокол кандидатуру товарища Синегирского Рудольфа Максимовича!

И, когда перо в руке секретаря завершило свой бег по листу бумаги, директор продолжил:

– Есть ли ещё кандидатуры, товарищи?.. Если больше кандидатур нет, тогда переходим к следующему вопросу нашего собрания…

Прошло две недели. Названных сотрудников вызывали к директору «для беседы» в порядке внесения в протокол. О результатах этих бесед никому не сообщалось, да и сами сотрудники не спешили откровенничать. И то сказать: мероприятие важное, на государственном уровне. Обрадуешься, что не взяли (всё-таки необжитая местность, обращение с оружием) – сразу подумают: а почему это ты рад, что тебе не доверили выполнять высокое задание? Будешь грустить по этому поводу – снова на заметку возьмут: значит, сомневаешься в компетентности руководства? Директору виднее, кого отбирать для столь важной экспедиции! Так что в Институте шла повседневная работа, лаборатории реализовывали силами сотрудников заранее утверждённые планы научной работы, каждый день подрастали проценты выполнения поставленных государством заданий… В общем, всё, как всегда.

Наконец очередь дошла и до Синегирского. После обеда по внутренней трансляции, как и все прочие, Рудольф Максимович был вызван в кабинет директора. Когда он пришёл, секретарь сразу же его пропустила. Войдя в кабинет, Синегирский увидел сидящего за своим столом директора, а на стульях вдоль стены – прочее руководство Института. Все присутствующие повернули головы к вошедшему. Взгляды их выражали, как подумал Синегирский, в первую очередь начальственную значимость. Энергетика была разной, не особенно выраженной, но резкого отрицания или давления он не ощутил и счёл это хорошим признаком.

– Проходите, товарищ Синегирский! – директор привстал из-за стола и повёл рукой, как бы приглашая Рудольфа Максимовича подойти поближе. Тот сделал несколько шагов от двери и остановился. Присесть ему никто не предложил. С одной стороны, это считалось не очень хорошим знаком – значит, к пришедшему не сильно расположены, возможен какой-то негатив. С другой стороны, ничего специфического, обычная рабочая ситуация. Объявят о принятом решении и отпустят назад. Синегирский мысленно вздохнул. Вот сейчас…

– Мы внимательно рассмотрели все кандидатуры, выдвинутые для участия в экспедиции, в том числе и вашу, – директор пристально посмотрел на младшего научного сотрудника. Тот стоял напротив, всем лицом выражая самое искреннее внимание.

– Мы приняли во внимание все аспекты – возраст, стаж научной работы, наличие перспективы в ведущихся работником исследованиях, возможности для народного хозяйства в рамках практического применения соответствующих результатов… А также ряд объективных факторов, – директор многозначительно поджал губы.

Синегирский изо всех сил старался держать концентрацию, чтобы не выдать своё состояние даже выражением глаз, а уж малейшая мимика была в принципе недопустима! Сейчас решается дело всей его жизни! Это вам не «принудительное очеловечивание»! Как назло, ему представился шимпанзе в синем выглаженном халате, с беретом на голове, со штангенциркулем, торчащим из нагрудного кармана. Стоя у станка, обезьяна внимательно разглядывала установленную деталь, а потом заухала и стала чесаться под мышками. Гигантским усилием воли Рудольф Максимович выкинул эту картинку из сознания, напоследок подумав «большинство рабочих и так не сильно отличается». А директор тем временем говорил:

– Ваш случай, товарищ Синегирский, выглядит на общем фоне несколько неординарно. За самовыдвижением обычно стоят какие-то достаточно веские причины. С одной стороны – это уверенность в себе и в том, что вы самостоятельно, в отрыве от основного научного коллектива, сможете довести до конца собственные разработки. С другой стороны – о вас никто не вспомнил в процессе основного выдвижения кандидатов. Это означает, в частности, то, что институтской общественности неизвестен, а возможно, и непонятен смысл вашей работы. Неясны, так сказать, её перспективы и возможность практического применения её результатов. Да и об отношении к вам нашего коллектива это тоже говорит многое, – директор помолчал. Синегирский продолжал стоять с тем же выражением лица.

– Не скрою, мы долго совещались. Вы и сами знаете – или по крайней мере догадываетесь – какое значение придаётся этой экспедиции, на каком уровне будут проходить согласования по вопросу её организации и осуществления… – директор сделал небольшую паузу, а Синегирский, услышав обращение к себе, дважды кивнул.

– Но мы не можем закрывать глаза и на другие, объективные аспекты организации данной экспедиции. В частности, – директор вновь сделал небольшую паузу, – на ходатайства со стороны соответствующих организаций, имеющих прямое отношение к экспедиции в части её планирования, оснащения и осуществления. В этих организациях следят за работой нашего Института и – как это ни странно, – эти слова директор выделил голосом, – определяют направление ваших исследований как достаточно перспективное, возможно, даже стратегическое.

«Это точно Глеб Иванович помог», – промелькнула мысль у Синегирского.

– В связи с изложенным, – директор встал, – я объявляю вам, Рудольф Максимович, о положительном решении в отношении вашей кандидатуры!

Сидевшие вдоль стены представители руководства вяло зааплодировали, а директор, жестом подозвав Синегирского поближе к столу, пожал ему руку.

– Приказ о вашем прикомандировании к формирующейся экспедиции уже подписан. Финансовый отдел провёл все необходимые расчёты и в самое ближайшее время вам будут выплачены командировочные в полном объёме. Сколько вам надо времени для подготовки программы ваших исследований для проведения их в полевых условиях?

Синегирский ненадолго задумался.

– Три дня минимум.

– Хорошо, – кивнул директор и повернулся к заместителю по научной работе.

– Иван Павлович, – тот кивнул в ответ, – подготовьте приказ о проведении внеочередного заседания Учёного совета в понедельник. Мы рассмотрим программу товарища Синегирского, – в этот раз слово «товарища» прозвучало как-то донельзя казённо, сухо. Но Рудольфу Максимовичу уже было глубоко наплевать – если выражаться достаточно мягко – на это обстоятельство.

Директор ещё что-то говорил, уголком сознания Синегирский понимал, что это уже обычные в таких случаях казённые обороты: «честь Института», «не поддаваться на провокации» и прочее, что всегда говорит руководство в таких случаях. Тем не менее, младший научный сотрудник продолжал удерживать внимательное и даже подчинённое выражение лица. Он обошёл всех присутствующих руководителей, пожал каждому руку и, после слов директора «можете продолжать работу», отойдя к двери и кивнув одновременно всем присутствовавшим, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Всё оставшееся время до конца работы Синегирский принимал поздравления от сослуживцев. Насколько они были искренни – это уже другое дело. Тем не менее, когда слухи о положительном решении по его кандидатуре расползлись по зданию Института, практически каждый работник счёл своим долгом зайти в лабораторию, где работал Рудольф Максимович, и пожать ему руку. В рукопожатиях Синегирский в основном чувствовал искреннюю радость. Но когда у него получилось разобраться в собственных и сторонних эмоциях, он отметил – во многих случаях радость вновь была какая-то опасливая, как будто стало известно, что предмет с непредсказуемыми характеристиками наконец покидает стены Института.

Выйдя после работы из здания, Синегирский увидел Коршунова и подошёл к нему. Тот, однако, являл собой достаточный контраст с Синегирским. Если последний искренне радовался создавшемуся положению, то первый явно испытывал дискомфорт. Синегирский видел это по отдельным, прорывавшимся наружу мимическим моментам у Коршунова, но сам своей радости не скрывал.

– Василий Илларионович, чего такой грустный? – напрямую спросил Синегирский у Коршунова после того, как они, добравшись до известной им пивной, выпили «по первой», запили пивом и начали закусывать. Ещё в процессе первого совместного посещения пивной они перешли на «ты», но на людях этого не показывали. Коршунов устало посмотрел на Синегирского.

– Рудольф Максимович, а ты не понимаешь? Мы теперь с тобой одной верёвочкой повязаны – куда ты, туда и я!

– В смысле? – Синегирский удивлённо посмотрел на него, но потом, по выражению лица Коршунова, начал догадываться.