Антон Можаев – Код проекта – «Махатма» (страница 10)

– Видать, эти письма действительно от каких-то важных людей, которые с местных могут спросить по полной программе, – и, видя недоумение на лице Синегирского, пояснил:

– Ничего ведь не стоит подстеречь нас на какой-нибудь узкой дороге. Пара хороших залпов – а ты сам видел, тут у солдат английские винтовки – и бери всё голыми руками. А тела скинуть в ближайшую расщелину, и дело с концом!

Экспедиция добралась до Лхасы. Города как такового не было. Дворец правителя, несколько каменных многоэтажных зданий, принадлежащих монастырям – вот и весь город. Руководство экспедиции периодически посещало дворец правителя в ожидании аудиенции и разрешения двигаться дальше, а все остальные компактно размещались в одном месте, рядом с караваном.

Но вот аудиенция была получена, все необходимые разрешения даны, все соответствующие документы подписаны и экспедиция двинулась дальше, по заранее намеченному маршруту.

***

Начались горные районы. С лошадей пересели на яков и продолжили путь. Первое время Синегирский побаивался этих грузных, громоздких быков, к тому же заросших практически до глаз густой чёрной свалявшейся шерстью и обладавших тяжёлыми рогами. Отталкивал и характерный запах, исходящий от них. Но со временем он понял: яки спокойны, к человеку относятся положительно, и если не совсем дружелюбны, то и враждебными их назвать никак нельзя.

Стали появляться монастыри и деревни. Но, несмотря на задание Синегирского, экспедиция шла мимо них. Рудольф Максимович начал волноваться. Ему необходимо было проверять свои гипотезы именно в монастырях, с их богатыми традициями и отточенными навыками медитации – это ведь та же концентрация! Он вновь и вновь, каждую свободную минуту, повторял фразы из разговорников.

Руководство экспедиции соглашалось с ним, но уже проехали несколько монастырей, а Синегирский всё ещё был не пристроен. Коршунов пояснил:

– Так эти всё большие монастыри, они своё и так имеют с паломников. Наше пожертвование им как слону дробина. А больше мы дать не можем – самим нужно. Да и так запросто с монахами общаться, как тебе для дела надо, там вряд ли кто даст. Вот и ищут монастырь поскромнее, чтобы тебе там были если не рады, то хотя бы не мешали. А уж если кое в чём помогут, так это вообще за счастье будет!

– Но уже несколько человек разместили, – волновался Синегирский, – а я как же?

– Так они книги изучать будут, – пояснял Коршунов. – Они если раз в месяц из библиотеки вылезут, и то хорошо! А могут совсем не вылезать. Кого молодого к ним приставят, чтобы книги показывал да за едой бегал, и хватит! Опять же начальству монастырскому польза – показать всем: вот, мол, что имеем!

Вообще Василий Илларионович, как понимал Синегирский, ещё раньше бывал если не в этих местах, то где-то рядом. Он поглядывал по сторонам и время от времени давал комментарии, которые выдавали его понимание местных обычаев. Как-то раз, когда экспедиция проезжала мимо поля, Синегирский увидел крестьянина, копающегося в земле. Но было в нём нечто странное: во-первых, он двигался как-то механически, напоминая плохо отрегулированную машину. Во-вторых, на шее у него висели два продолговатых предмета странно знакомой формы, а вокруг него роем вились мухи. Рядом с крестьянином сидел подросток, кутаясь в халат, заправив рукава под мышки крест-накрест, хотя день был достаточно жарким.

Коршунов, проследив за взглядом Синегирского, сплюнул и мрачно пояснил:

– Это неплательщик храмового налога. У них тут так: на храм отдай в любом случае, а если надо помолиться о чём-то, то дополнительно плати. Ну, как у нас было до революции. Но если у нас крестьян не устрашали, то здесь это на каждом шагу. Вот и этого… устрашили.

И, видя вопросительный взгляд Рудольфа Максимовича, неохотно пояснил:

– Сыну его стража руки отрубила и ему же на шею повесила. Чтобы носил, пока не сгниют, и помнил – налог надо платить! А сын этот рядом с ним сидит. Папаша, небось, думал: вырастет сын, кормильцем станет! А тут его самого до смерти кормить – а своей или его, это уж как ихний Будда даст!

Рудольф Максимович изменился в лице. Легенды о мудрых всепонимающих буддийских монахах оборачивались какой-то новой, страшноватой стороной. На взгляд Синегирского, содержащий вопрос «а ты откуда это знаешь?» Коршунов тихо ответил «вечером» и отвернулся в сторону. На заданный вопрос «а почему он так странно двигается?» Коршунов не менее странно посмотрел на Синегирского и сказал:

– Вот сразу видно, что детей у тебя нет, товарищ Синегирский! У него на шее отрубленные руки его единственного сына висят, а ты спрашиваешь – а почему он так странно двигается? Во-первых, это какая боль у него на душе должна быть! Во-вторых, полевые работы и так тяжёлые, а тут ещё груз на шее да мухи в глаза лезут! Тут не то, что координацию потеряешь – и как тебя зовут, не сразу вспомнишь!

У вечернего костра, разожжённого на двоих, Коршунов, убедившись в отсутствии посторонних слушателей, после слов «только ты никому!» стал рассказывать:

– Я сам из семиреченских казаков. Ты же знаешь, как товарищ Троцкий сказал – расказачить их, сукиных детей! Он вроде как про донских это говорил, но кто ж его знает на самом деле… Вот и приходится скрывать. Отец мой, когда революция началась, против пошёл, а потом с атаманом Дутовым ушёл в Китай. Я болтался по стране, в детский дом попал, ну а оттуда уже…

Так вот, – с этими словами Коршунов поставил над костром треногу и повесил на неё закопчённый чайник, наполненный водой.

– Отец, пока в силах был, сопровождал буддистских паломников в Тибет. Его полк на льготе был, на действительную службу их не призывали. Каждый год караван ходил. Паломники разные, а караванщик один и тот же. Да и охрана вся знакомая была, соседи наши. А кто не сосед, с тем в дороге знакомились. Ну и отцу раз предложили, другой… А чего? Шашкой он работать умел, пикой тоже, стрелял дай Бог каждому, а когда дело до джигитовки доходило – чтоб от стрел и от пуль увернуться – с ним мало кто сравниться мог. Вот он согласился, ушёл, вернулся, при деньгах, было на что зиму скоротать. Хозяйство тоже, конечно, велось, но земля у нас плохая была, урожай слабый, – Василий Илларионович достал пачку папирос, размял мундштук и, взяв из костра головешку, умело прикурил от неё. Увидев удивлённый взгляд Синегирского, он затянулся и пояснил:

– Традиция такая. Нельзя большой огонь оскорблять, когда он рядом. Нельзя другой огонь зажигать… А когда я подрос, стал и меня с собой брать. Деньги платили, опять же мир посмотреть можно. Вот я здесь и насмотрелся… – Коршунов мрачно вздохнул.

– А часто приходилось паломников защищать? – заинтересованно спросил Синегирский. Коршунов вяло отмахнулся.

– Я сначала, когда первые разы ездил, тоже думал: вот едем мы по горам, а оттуда как выскочат разбойники, как выпрыгнут! Как мы с батей удальство своё покажем!.. Ага. Главные разбойники на перевалах сидели, караванщик уж знал, к кому подойти, сколько дать. Паломники скидывались, и нас не трогали. А уж если кто выскочит, так это вот такие… неплательщики. Земля, сам видишь, каменистая, урожай плохой. Все налоги раздашь, а самому чего жрать? А семье – если есть, конечно? Вот они, бывает, соберутся кучей ближе к ночи и правда выскакивают. Орут! Факелами размахивают! Ну, и мы не подкачаем! Кого из винтовки, кого шашкой… Я чуть подальше отсюда первого своего взял, – неохотно добавил Коршунов. Синегирский хотел уточнить, что означает слово «взял», но по глазам Коршунова, по его энергетике понял – здесь он в первый раз кого-то убил. Может, такого же крестьянина, как вот этот… А Коршунов закурил, глубоко затянулся, выпустил дым и, приподняв крышку чайника, насыпал в кипящую воду заварки.

– Теперь ждём, пусть заварится как надо, – сказал он и продолжил:

– Я хотел ему плечо прострелить… А он, зараза, поскользнулся на камнях… Голова разлетелась, как арбуз, по которому палкой ударили… Я потом не в себе был. У отца водка была во фляжке, он как увидел, какой я, мне налил как следует. Я со стакана опьянел, еле до спального места своего дополз. За ночь выспался, утром отпустило.

А про руки… Вот как-то случай был. Не первый раз уже ездили. Паломников мы до места довели, деньги получили, возвращаемся всей кучей, приехали в какое-то селение, и в трактир местный пошли. Мы с батей тоже. Сели на подушки, шашки отцепили, заказали поесть – трактирщик русский понимал немного, а мы уже слегка научились по-ихнему трещать. С кухни девчонка выбегает, может, чуть меня постарше, поднос несёт и к нам движется. Там кругом света мало, лампы одни масляные, а они коптят больше. Но над столами светло. Так вот, подходит она, начинает еду нам с подноса сгружать, а я смотрю – у неё носа нет! – у Синегирского вытянулось лицо. Коршунов пояснил:

– Ну не то, чтобы совсем нет, две дырки наличествовали на лице. И всё!.. Мне не по себе стало. Хотя и парнишкой был, лет 14 мне тогда стукнуло, но про французскую болезнь уже наслышался – старшие просветили как-то. Я на девчонку шумлю, руками машу, ругаю по-ихнему – ругань-то первым делом учится, когда с людьми напрямую общаешься. Отец смотрит на меня, я ему – бать, нельзя у неё ничего брать, больная она! Видишь, нос у неё провалился!