Антон Можаев – Код проекта – «Махатма» (страница 11)

А он ржёт! Она на нас смотрит испуганно, а он проржался, цыкнул на меня, её подозвал и сразу весь поднос взял. А потом за зад её ущипнул – она заулыбалась – и говорит: она здоровая, а носа у неё нет, потому за провинность какую-то отрезали. Может, говорит, этот хозяин, а может, и прежний.

Тут на шум трактирщик прибегает. Отец ему – уважаемый, подтверди, мол, что девчонка здоровая. Тот улыбаться стал, кивает над каждым словом – да, говорит, самая здоровая, здоровее не бывает, мне её такой уже продали, а нос ей прежний хозяин отрезал – говорили, хозяйского ребёнка нянчила, да упустила, обделался он. Ребёнка отмыли, а её вот так наказали, а потом мне продали.

Вижу, девчонка что-то у хозяина своего спрашивает. Тот ей отвечает. Она так злобно на меня смотрит, начала ногой топать, говорить что-то возмущённо – по смыслу понятно: сам ты больной, и чтоб ты подавился языком своим гнилым… Я гляжу на неё, а она крепенькая такая, всё при ней, что спереди, что сзади. Ну, я стал ей показывать, что извиняюсь: лицо соответствующее сделал, глаза опустил, кланяюсь аккуратно, чтобы отец не заругался – казак, он ни перед кем шапки не ломит, кроме царя, атамана и стариков!

Смотрю, а девчонка успокоилась, заулыбалась мне, подмигивает, и кивает куда-то в сторону, на занавеску. Трактирщик увидел такое дело, говорит отцу – уважаемый господин, если ваш сын имеет желание, то может уединиться с моей служанкой. Правда, за это надо будет доплатить… Батя подумал и говорит мне: пора тебе, сынок, со всех сторон мужиком становиться! Удаль ты свою показал, первого своего сделал, давай теперь по этой части! И трактирщику: но смотри, говорит, если с моим сыном что случится – мы вернёмся, и я лично тут к херам всё пожгу!

Трактирщик сразу посерьёзнел – зачем, говорит, обижаете? Всё в порядке будет, она чистая, здоровая… А она уж меня за занавеску тянет… Гхм-кхм… – прокашлялся Коршунов, и, не глядя на Рудольфа Максимовича, палкой снял чайник с треноги и, перехватив ручку куском толстого войлока, начал разливать чай в жестяные кружки.

Синегирский сначала не понял, чем была вызвана такая откровенность Коршунова, но потом сообразил: сработал «эффект поезда». Когда встречаются два чужих человека и делятся тем, чем никогда бы ни с кем не поделились – даже с самыми близкими друзьями, а тем более с родными. Просто потому, что сейчас они рядом, а завтра выйдут на разных станциях и никогда больше друг друга не увидят.

– Так а с носом-то как же? Ну, точнее, что она без носа? – решил уточнить Синегирский. Коршунов, аккуратно отпив чая, усмехнулся:

– Ты, Максимыч, вроде взрослый мужик! Что ж до сих пор не знаешь – в этих делах нос не главное!.. – и, не удержавшись, громко засмеялся. Сидевшие у других костров члены экспедиции повернули головы в их сторону, но когда Синегирский, заражаясь искренностью Коршунова, подхватил смех, головы вновь развернулись к своим кострам.

В другой раз, когда Синегирский рассказал про инцидент в пивной, Коршунов неопределённо хмыкнул со словами «помнят ещё!». На уточняющий вопрос Синегирского «а тебя там и раньше знали?» Коршунов, помявшись, ответил так:

– Понимаешь, у меня там было что-то вроде штаба. Я по своей линии осуществлял работу с твоим Институтом, в том числе на предмет выявления врагов народа. Ну и… сам понимаешь… в тепле с людьми удобнее разговаривать. Опять же, кого подпоить, кого подкормить – со всеми надо уметь находить общий язык!

К тому же, – Коршунов посерьёзнел, – я там пересёкся с одним человечком… в общем, мы вместе беспризорничали. Я по одной дороге пошёл, а он по другой. В том мире, откуда те трое были, уважаемым человеком стал. Ну и периодически он туда заходил – то ли просто отдохнуть, то ли там у него какие-то свои дела были. Вот как-то встретились, посидели, вспомнили прошлое, а кому надо – те увидели и выводы сделали. Да и до него я себя в обиду не давал! – Коршунов вздёрнул верхнюю губу. – Был случай, одного такого через окно выкинул, пришлось за стекло платить! – он коротко хохотнул.

***

Наконец нашли подходящий монастырь и для Синегирского: восемь монахов, пара послушников, пожилой настоятель, монастырь на краю горного плато, с одной стороны обрыв, с другой гора, с третьей – небольшая деревня. Калек в деревне не было, из чего следовало: либо монахи здесь незлобивые, либо храмовый налог крестьяне платят исправно. Рудольфа Максимовича оставили в монастыре, вместе с пожертвованием, после предварительных двухдневных переговоров руководства экспедиции с настоятелем. Переводчиком был нанятый экспедицией уже в Тибете Цыден Гоможабов, из бурят, долго путешествовавший и в итоге оказавшийся здесь, но не забывший русский язык. В своих странствиях он освоил ещё несколько местных языков, так что при оказии мог быть полезен.

Экспедиция ушла, Синегирский остался один и с азартом приступил к своим исследованиям. Прежде всего он получил от настоятеля прозвище, по которому к нему и обращались. Как понял Рудольф Максимович, так здесь было со всеми – приходя сюда, люди брали себе новое имя в знак отвержения всего прошлого. Его прозвали «gangs ri'i dbang gis/», что, как он понял из объяснений настоятеля, означало «Из-за гор». На его вопрос «это означает «человек из-за гор»?» настоятель ответил так:

– То, что ты человек, тебе ещё надо доказать. Мы не знаем, кто ты. Ты не похож ни на одного из нас, поэтому человеком тебя называть ещё рано.

Тем не менее, отношение к нему было такое же, как и ко всем – та же одежда, та же еда, те же занятия. Ранним утром – групповая молитва, затем завтрак, обучение (священные тексты, философия буддизма, тибетский язык). Днём – физические упражнения, обед, хозяйственные работы. Вечером – ужин, вечерняя медитация, песнопения и сон. Вся еда была вегетарианская. Для своей работы Рудольф Максимович выбрал дневное время. Он ходил вместе с монахами в деревню, проводил свои тесты с монахами и крестьянами.

Крестьяне, ещё издали увидев монахов, тут же бросали все свои дела и сгибались в глубоком поклоне. Некоторые просто падали на землю лицом вниз. Монахи, не останавливаясь, плавно поводили руками в сторону крестьян – вроде как давали им что-то наподобие благословения, как понял Синегирский. Он, видя, что крестьяне боятся монахов, пытался как-то переубедить первых. Языка крестьян Рудольф Максимович, правда, толком не понимал, но пытался жестами объяснить, что монахи добрые и мудрые, что так бояться их не стоит.

После очередной такой попытки, когда он вернулся в монастырь, через некоторое время его позвали к настоятелю. Тот также, частично жестами, объяснил «Из-за гор» неправильность его поведения. Из объяснений настоятеля Синегирский понял, что крестьяне собрали депутацию, которая посетила монастырь и рассказала настоятелю о странных разговорах, которые ведёт пришелец. Они хотели знать, что всё это значит и не послужит ли это к введению новых налогов на содержание монастыря.

– Я успокоил их, – словами и жестами объяснял настоятель, – и сказал им, что это было испытание от Будды. Но ты, Из-за гор, больше так не делай. Я был ещё мальчишкой, когда меня отдали в монастырь, и уже тогда крестьяне почитали монахов как неземных существ. Меня выбрали из восьми других мальчишек, это была большая честь. Мы забыли своё прошлое, и мы все здесь постигаем учение Будды. Нам нет дела до земных страстей. И тем более нет дела до того, как нас воспринимают окружающие. Чем больше они боятся нас, тем меньше они отвлекают нас от познания Будды. Поэтому, если тебе это надо, занимайся с ними своими делами. Но не следует равнять нас и их. Запомни это. Второго такого разговора не будет.

«Из-за гор» поклонился со словами «да, учитель», и настоятель лёгким движением руки отпустил его.

Вообще, живя в монастыре и изучая как людей, так и священные буддийские тексты, Рудольф Максимович стал многое понимать по-другому. И увидел несхожесть трактовки одних и тех же понятий европейцами и местными жителями. Например, состояние нирваны, которое европейцы трактовали как блаженное спокойствие – наподобие лежания в тёплой ванне – на самом деле означало полную опустошённость, наподобие золы от прогоревшего костра. В ней уже нет огоньков, тлеющих углей. Такой золой можно удобрить огород, высыпать её на лёд, чтобы не поскользнуться, её можно развеять в воздухе – и ничто в самой золе не помешает это сделать.

Или понятия добра и зла. Синегирский сам видел, как в деревню пришёл – точнее сказать, приполз – нищий, весь, покрытый язвами и струпьями. Крестьяне избегали его, а монахи при его виде закрыли ворота монастыря. Когда Синегирский, наученный горьким опытом общения с крестьянами, спросил у настоятеля – почему никто, а особенно монахи, не оказал нищему помощи, настоятель ответил так:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.