Антон Можаев – Код проекта – «Махатма» (страница 4)

Сначала всё шло по накатанной колее: выборы Председателя собрания, секретаря собрания, утверждение повестки дня… Вот тут-то Синегирскому и пришлось встрепенуться, да ещё как!

– Сегодня на повестке дня один-единственный, но от этого не менее важный вопрос! – Филейчиков придал своему лицу выражение патриотически-осуждающее. – И звучит он так: «О недопустимости поведения младшего научного сотрудника Синегирского Рудольфа Максимовича»!

Синегирский помотал головой, как будто он только что пропустил сильный боксёрский удар в челюсть – да, по сути, так оно и было! У него даже мелькнула дурацкая мысль – может, в Институте есть ещё один Синегирский, его полный тёзка? А Филейчиков продолжал грозно вещать с трибуны:

– Все мы знаем, товарищи, что наши доблестные компетентные органы стоят на страже государственной безопасности! И только они способны разобраться должным образом в ситуации, к сожалению, сложившейся в нашем Институте! И они уже разобрались и указали нам на недостатки! Мы, честные работники Института, не снимаем с себя ответственности за то, что проморгали окопавшихся в наших стенах таких матёрых врагов, как Синегирский и Метёлкин! Но, товарищи, в наших силах остаётся осудить их – и особенно Синегирского! Метёлкин, этот пробравшийся враг и пособник врагов первого в мире социалистического государства, уже разоблачён и изгнан из нашей славной организации! Настала очередь другого вражеского элемента! Синегирский, встаньте! Это о вас я сейчас говорю! – Филейчиков вскинул руку в направлении Синегирского. Сидевшие рядом отшатнулись от Рудольфа Максимовича, и тот, недоумённо оглядываясь, вынужден был встать.

Филейчиков неистовствовал на трибуне:

– Выйдите сюда, Синегирский! Не прячьтесь за спинами честных людей! Пусть вас видят все!

Весь зал обернулся к Синегирскому. Взгляды! Ох уж эти взгляды! Презирающие, недоумевающие, брезгливые, осуждающие, опасливо-радостные… Они скрещивались на Рудольфе Максимовиче, как лучи ослепляющих прожекторов. Под взглядами – теперь уже точно бывших – коллег Синегирский развернулся лицом к трибуне и сделал несколько шагов. Когда он разворачивался, краем глаза увидел – входная дверь приоткрылась и вновь закрылась. «Кто-то умудрился опоздать к началу шабаша…» – мелькнула мысль. «Ничего, не так уж много он потерял…»

Рудольф Максимович, как и всякий образованный человек, проживавший в то время в Советском Союзе, прекрасно понимал, что означают и какие последствия влекут за собой слова, сказанные Филейчиковым. В том числе то, что его называли по фамилии, без обязательного добавления слова «товарищ». И особенно – молчание президиума в этом контексте. Да и Филейчиков – только первая ласточка; наверняка в зале уже ждут, ёрзая от нетерпения на своих местах, заранее проинструктированные ораторы. Сейчас «Федька-лизоблюд» накрутит аудиторию, ему самому придётся выйти к сцене, на трибуну пойдут ораторы, и там начнётся… Если просто уволят – это ещё легко обошлось. А вот если с «волчьим билетом» – тогда и в дворники не возьмут.

«Могут и в ОГПУ «дело» передать… по результатам собрания, с протоколом… Стоп!» – застыл на месте Синегирский.

«Стоп! Ведь меня уже несколько раз вызывали на допросы! И следователь сказал, чтобы я ждал! Я же на свободе! Меня же не привлекли! Сейчас я выйду к трибуне и всё это им скажу!».

Рудольф Максимович ускорил было шаг, но тут Филейчиков выдал очередную порцию заклинаний о необходимости «раскрыть вражеский облик пробравшегося пособника Синегирского» и в проходе появились две фигуры. У Рудольфа, как всегда в сложные моменты жизни, ухудшилось зрение, а был он без очков. Поэтому он увидел только два силуэта, один из которых ошарашенно покрутил головой и сел на ближайшее свободное кресло, а второй уверенным шагом проследовал к трибуне.

Рудольф Максимович повернул голову к трибуне и понял, что грозный Филейчиков был чем-то удивлён. Вся его поза говорила об этом. В президиуме началось какое-то непонятное, но тоже удивлённое (Рудольф уловил исходящие оттуда эманации) шевеление.

– А вы кто, товарищ? – напористо, но уже не так уверенно, как раньше, сказал Филейчиков. Второй силуэт вышел к сцене, одним прыжком вскочил на неё и, не сбавляя темпа, прошёл к трибуне. В свете ламп Синегирский с удивлением узнал Коршунова. От него исходил мощный поток энергии; возможно, он одним движением руки смог бы смахнуть тяжёлую деревянную трибуну вместе с Филейчиковым, не прикасаясь к ним, прямо в зрительный зал.

На короткий момент состоялся «поединок взглядов»; Филейчиков, постепенно теряя уверенность, сошёл с трибуны, а на его место взошёл Коршунов.

– Товарищи! – сказал он, и сидящие в зале начали сначала робко, а потом всё уверенней перешёптываться. Но Василий Илларионович не дал им возможности отвлечься.

– Прошу внимания, товарищи! – сказано это было таким тоном, который сам по себе пресекал всякую возможность отвлечься. Шепотки в зале стихли, все вновь смотрели на трибуну. Синегирский стоял в проходе, всеми забытый, и не мог пошевелиться. «Ну вот и всё…» – проскочило в голове, – «сейчас он объявит о результатах… арестует меня прямо здесь… потом камера… суд…». Коршунов стал что-то говорить с трибуны, но Рудольф Максимович слышал только какой-то гул.

– … я это вам, товарищ Синегирский! – прорвалось сквозь гул, и названный опять почувствовал на себе взгляды всего зала. «Товарищ? Он сказал «товарищ»? Что это значит? Опять какие-то игры?». Синегирского начало бросать сначала в холод, потом в жар, а потом опять в холод. Всё его тело пронзила мелкая, обессиливающая дрожь. Он продолжал стоять в проходе, но тут почувствовал, как его подталкивают в спину. Он обернулся и увидел несколько своих сослуживцев по отделу. Они похлопывали его по плечам и спине, неуверенно улыбались и шептали «иди, иди скорее, тебя зовут! Иди уже, шевелись давай!».

Рудольф Максимович на негнущихся ногах подошёл к сцене и замер. Но тут Коршунов спустился с трибуны и протянул ему руку. Ухватившись за неё, Синегирский не сразу, но всё-таки поднялся на сцену. Василий Илларионович, приобняв Рудольфа за плечи, повёл его к трибуне. Стоявший рядом с ней Филейчиков опасливо отодвинулся. А Коршунов, сам взойдя на трибуну, потянул Синегирского за руку, и тот обессиленно привалился к полированному боку трибуны. Его ноги мелко дрожали, он собрал всю свою волю в кулак, чтобы не упасть или не усесться прямо на сцену.

– Так я продолжаю, товарищи! – громогласно говорил с трибуны Коршунов.

– Я имею два поручения от руководства Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме. Первое – довести до Общего собрания вашего Института информацию о ходе расследования в части, касающейся. Выполняя его, сообщаю: следствие по делу о вражеской группе Курвуазиса – Метёлкина – Метёлкиной – … тут Коршунов произнёс ещё несколько фамилий, которые, как и первая, были Рудольфу незнакомы, – завершено, дело передано в суд. «Курвуазис – это, наверное, «медиум»» – подумал Синегирский. Но его фамилия названа не была, и это, а также то, что Василий Илларионович назвал его «товарищем», внушало некоторые надежды. А Коршунов продолжал:

– А вот второе поручение я, товарищи, выполню с искренней радостью! Работник вашего Института, ваш коллега, товарищ Синегирский Рудольф Максимович от лица руководства Специального отдела награждается почётной грамотой за активное участие в нашей общей нелёгкой борьбе с врагами народа! Его показания оказали неоценимую помощь следствию! Рудольф Максимович, – Коршунов наклонился с трибуны, – подойдите ко мне!

Синегирский напрягся и смог сделать несколько шагов, взойдя на трибуну. Филейчиков, продолжавший стоять рядом, уже понял, куда дует ветер, и теперь его лицо выражало искреннюю радость. Василий Илларионович со словами «от лица нашего руководства и наших сотрудников, Рудольф Максимович, хочу искренне поблагодарить вас за помощь!» передал Синегирскому большой твёрдый лист то ли толстой бумаги, то ли тонкого картона, украшенный соответствующими случаю изображениями, с текстом, большой подписью и большой круглой печатью. Синегирский, впервые за всё это время улыбнувшись, лист взял. А когда Коршунов, мягко, но уверенно трижды обнял Синегирского в знак благодарности, Филейчиков, выскочив перед трибуной, бешено зааплодировал. Президиум и зал подхватили аплодисменты, и около минуты были слышны только активные хлопки.

Потом Коршунов оторвался от Синегирского, обвёл президиум и зал пристальным взглядом, аплодисменты затихли. Из-за стола президиума поднялся директор Института и прошёл к трибуне.

– Спасибо вам, товарищ Коршунов, за помощь в очищении наших рядов! И вам спасибо, товарищ Синегирский, за проявленную активность, благодаря которой и стало возможным выявление врага, скрывавшегося под личиной честного работника! – с этими словами директор с застывшей улыбкой на лице пожал обоим названным руки и вернулся в президиум. Филейчиков вновь зааплодировал, зал подхватил. Когда аплодисменты закончились, Коршунов, взяв Синегирского за руку, доброжелательно, но твёрдо сказал:

– А сейчас, товарищи, я попросил бы вас отпустить нашего героя. Нам надо ещё кое-что уточнить в его показаниях, поэтому… – президиум дружно закивал, а Филейчиков, быстро оббежав трибуну, помог Синегирскому сойти с неё. Все движения Филейчикова, вся его поза и его лицо выражали самое искреннее расположение. Коршунов сошёл с трибуны сам, мягко отстранив руку Филейчикова.