Антон Можаев – Код проекта – «Махатма» (страница 3)
Синегирский, в силу своего характера и небольшого, но серьёзного жизненного опыта, никогда не отдавался целиком никаким настроениям, а тем более увлечениям. Он всегда старался относиться ко всему критически. Особенно это касалось его собственной выгоды от тех или иных изысканий. Но… на текущий момент выгода не просматривалась, и даже совсем наоборот. После того заседания Учёного совета он получил репутацию «чудака», но хоть с работы его не уволили, прикрепив к отделу, среди прочего, занимавшегося проблемами передачи информации через мозговые связи.
Помимо этого, он был приглашён на собрания в квартире Павла Метёлкина – научного сотрудника из другого отдела, старше Синегирского и по возрасту, и по должности. Его жена Татьяна, «любвеобильная напыщенная дура» – как определил её для себя Рудольф после первого знакомства – и её сестра (свояченица), аналогичного типажа, сумев скрыть свою принадлежность к «бывшим», продолжали мечтать об организации жизни «по-прежнему». Среди прочего, это означало наличие некоего «салона» – сборища людей для интересного общения на разные темы.
Вначале «звездой салона» был Синегирский со своими лекциями и разъяснениями, но случайно познакомившись с этим, с позволения сказать, «медиумом», сёстры загорелись идеей организовывать «встречи понимающих», как они это называли. Их «салон» стал пользоваться определённой популярностью, туда приглашались самые разные люди, в том числе представители новых властей (большевиков многие из посетителей всё ещё считали «временной властью»).
«А ещё друг называется!» – доедая ужин, разогретый на собственном примусе у себя в комнате, желчно продолжал размышлять Рудольф Максимович. «Как только появился этот «медиум», так сразу мои рассуждения о теософии перестали интересовать Павла! Хоть бы людей постеснялся! В спальне кровать трещит, хоть уши затыкай, а он расхаживает по залу (у Метёлкиных была двухкомнатная квартира) и рассуждает о пробуждении кундалини! Мне бы его место! Мне бы его возможности!..» – думал Синегирский, ложась спать…
***
– Рудольф Максимович! – в помещение лаборатории вошёл начальник отдела. Синегирский оторвался от схемы мозга шимпанзе (по поручению руководства он искал обоснование идеи «быстрого очеловечивания» с целью вовлечения высших приматов в производственные процессы) и недовольно посмотрел на начальника. Рудольф Максимович только-только, что называется, «нащупал мысль и собирался её думать», и тут!..
– Рудольф Максимович! Вас срочно вызывают к директору! – взволнованно-сердито сказал ему начальник. И, видя недовольство на лице подчинённого, повторил:
– Немедленно! Прямо сейчас!
Младший научный сотрудник вздохнул, встал и, кивнув начальнику, вышел из лаборатории. Придя в дирекцию, он увидел на лице секретаря выражение интереса в сочетании с испугом. Синегирский только открыл рот, чтобы спросить «в чём дело?», как секретарь, вскочив, подбежала к двери кабинета и открыла её, одновременно маша рукой Синегирскому, чтобы тот заходил как можно быстрее. Синегирский заинтересованно хмыкнул и зашёл в кабинет.
Директор сидел за приставным столом с тем же сочетанным выражением интереса и испуга на лице. А за основным столом сидел незнакомый Синегирскому мужчина примерно его возраста. В глаза сразу же бросилось сочетание стриженных «ежиком» седеющих волос, добродушного прищура и выдающегося, слегка загнутого на конце носа. Мужчина был в военной форме с тремя «кубами» в петлицах. Цвет петлиц, как заметил Синегирский, отличался от аналогичного у «краскома», посещавшего «салон». Рядом с ним на столе лежала фуражка с околышем того же цвета. Увидев Синегирского, директор и мужчина одновременно встали. Директор кивнул на Синегирского, последний подошёл к столу.
– Синегирский Рудольф Максимович? – спросил человек.
Синегирский кивнул и задал ответный вопрос:
– Чем обязан?
Человек достал из нагрудного кармана удостоверение, раскрыл его, показал Синегирскому и вновь закрыл. Всё это было проделано одним, явно отработанным движением.
– Я старший сотрудник особых поручений Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме, Коршунов Василий Илларионович. Мне хотелось бы побеседовать с вами, Рудольф Максимович, – человек повернулся к директору.
– Товарищ, где мы могли бы это сделать?
Директор, встав, быстро подошёл к своему столу, взял трубку одного из телефонов, набрал двузначный номер и, дождавшись ответа, сказал:
– Откройте актовый зал! – и, положив трубку, повёл рукой со словами «пойдёмте, там вас никто не побеспокоит».
Примерно часа через два Рудольф Синегирский вышел из актового зала. Голова гудела от вопросов, ноги слегка заплетались, мысли путались. В самом начале он сразу уточнил – это допрос? На что Василий Илларионович ответил – нет, это обычная беседа. Но прошу вас, Рудольф Максимович, никому о ней не говорить. Это в ваших же интересах, вы меня понимаете? Рудольф кивнул, и сотрудник ОГПУ продолжил – я вам задам несколько вопросов, постарайтесь ответить на них подробно.
Вопросы были самые разные, вроде бы между собой не связанные. Но Рудольф Максимович, постепенно приходя в себя и избавляясь от темпа, навязанного ему собеседником, начал понимать – Коршунова интересовало всё, связанное с Метёлкиными и их «салоном». Ну плюс несколько вопросов о «настроениях» в Институте, о разговорах в кулуарах, о руководстве и его действиях… Но это было, как говорится, «тутти-фрутти» – всякая всячина, мелочи, не имеющие отношения к главному. Закончив разговор, Василий Илларионович вежливо попрощался, ещё раз попросил Синегирского никому о беседе не говорить, и отпустил его на рабочее место, а сам остался в зале.
Рабочий день после этого не задался, «нащупать мысль» и тем более её «думать» Синегирскому не удалось – голова была занята совершенно другим, да и постоянные визиты, по поводу и без, работников других отделов Института (как он потом понял, связанные с визитом «из органов») не давали возможности сосредоточиться. Уходя с работы, Синегирский, прощаясь с коллегами, мысленно морщился, вспоминая, как легко Коршунов сумел вывести его на ответы без раздумий. И это его, считавшего себя сильной личностью, умеющей противостоять сторонним влияниям!
С утра, придя в Институт, Синегирский почувствовал осторожность со стороны сослуживцев и даже начальника отдела. А потом он услышал – арестовали Метёлкина вместе с женой и свояченицей, в его отдел явились сотрудники ОГПУ, произвели обыск, изъяли все документы, с которыми Павел работал… Когда Рудольф вышел в курилку, стоявшие там люди мгновенно замолчали и достаточно быстро разошлись. Такое же отношение продолжалось и на рабочем месте.
Через несколько дней после этого Синегирского официально вызвали повесткой в отделение ОГПУ и там допросили под протокол. Допрос вёл другой сотрудник, следователь, и вопросы уже прямо касались Метёлкиных, «медиума» и гостей «салона». После первых вопросов Синегирский понял: его подозревают в организации антигосударственной деятельности, а конкретно – шпионажа.
Естественно, он начал это отрицать. Тогда следователь с неприятной ухмылкой зачитал Рудольфу показания Метёлкина, из которых следовало, что на идею с «салоном» его натолкнул именно Синегирский. Он много рассказывал Метёлкину о «медиуме», он познакомил с «медиумом» жену Метёлкина, он всё время приходил на «сеансы», даже когда его прямо не приглашали… Он о чём-то постоянно разговаривал с «медиумом», причём они оба для этого выходили в прихожую…
Синегирский, прочитав всё это, не выдержал. «Это я-то организатор? Ну ладно!..» – мысленно вспыхнул он, и начал рассказывать следователю, как всё было на самом деле. И про появление «медиума», и про «пробуждение кундалини» (отдельно он рассказал о периодическом уединении пар гостей разных полов за ширмами при выключенном свете и зажжённых свечах, умолчав о собственном участии в этом), и про приватные беседы «медиума» с гостями «салона», имеющими отношение к властным структурам…
Следователь заинтересованно слушал, что-то записывал, переспрашивал. Наконец он отпустил Рудольфа Максимовича, выписав ему повестку на послезавтра. Так повторилось ещё несколько раз. Синегирский периодически ходил на допросы, отвечал о том, о чём его спрашивали, что-то уточнял, что-то пояснял… Судя по удовлетворённому лицу следователя, а также по тому, что он предлагал Рудольфу Максимовичу закурить и выпить чаю, их общение было достаточно плодотворным. После очередного допроса следователь не стал выписывать Синегирскому повестку, пояснив о необходимости обобщения собранного материала и предложив работать как раньше, и ждать очередного вызова.
Через два дня после этого, придя на работу, Рудольф Максимович увидел на стене главного входа в Институт объявление: «Сегодня в актовом зале в 12.00 состоится общее собрание работников Института! Явка строго обязательна!». И подпись «Администрация».
Придя на собрание и устроившись поудобнее (подальше от президиума и поближе к проходу), Синегирский приготовился безмятежно получить очередную порцию сведений о текущем международном положении и необходимости работать ещё лучше в свете происков капиталистических держав. В президиуме были все бонзы – директор, его заместители, парторг, председатель профсоюзной ячейки… На трибуну ожидаемо взошёл штатный докладчик по «текущему вопросу» Фёдор Филейчиков, известный подхалим, постоянно крутящийся в партийном комитете Института и потому чётко знающий, откуда дует ветер и с какой стороны у бутерброда масло.