Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 9)

Он открыл глаза. Серый, предрассветный свет уже размывал очертания комнаты. И на том же месте, у входа, стояла та же девушка. Но теперь, в этом холодном свете, он разглядел детали, которых не замечал вчера в горячечном бреду. Её лицо, обращённое в пол, по-прежнему выражало покорность, но в уголках плотно сжатых губ, в малейшей складке между бровями читалась не физическая, а нервная боль. Его взгляд скользнул вниз, к её коленям. Льняное платье слегка, едва заметно, подрагивало над ними. Мышцы, доведённые до предела статическим напряжением, сдавались.

«Она всё время здесь стояла, – промелькнула у него мысль, тяжёлая и неприятная. – Сутки. Чё за безумие». Это не было заботой. Это было рабством. Чистым, беспримесным. И от этого становилось не по себе.

Он попробовал потянуться. Спина затрещала, рёбра ноюще напомнили о себе, но в целом тело слушалось. Видимо, переломов всё-таки не было, только ушибы, но и они уже почти перестали доставлять боль. И тут мощно, неумолимо заявил о себе мочевой пузырь. Давление стало неотложным делом.

Со стоном, больше от необходимости действовать, чем от боли, Дмитрий перевернулся на бок, упёрся левым локтем в упругий тюфяк и приподнялся. Спустил ноги с ложа. Каменный пол был ледяным. В тот же миг служанка, будто её током ударило, порывисто рванулась к нему.

Он инстинктивно вскинул руку – резкий, отталкивающий взмах ладони, как останавливают надоевшую собаку. Девушка замерла на месте, будто вкопанная. Но в её глазах, впервые поднятых на него в ослушании приказа «не двигаться», плескался настоящий, животный ужас – не перед его гневом, а перед тем, что он, хрупкий бог, может упасть и разбиться по её вине.

Дмитрий скинул с себя простыню и тут же недовольно хмыкнул. Он был абсолютно гол. Никаких следов трусов, кальсон, ничего. Только бинты на груди и руке. Он окинул взглядом комнату – никаких шкафов, комодов. Лишь ларцы да сундуки у стен. С раздражённым вздохом он обмотал простыню вокруг бёдер, сделав подобие юбки, и, держась за край кровати, начал подниматься. В висках засверлила тупая, ритмичная боль, мир поплыл, но он устоял.

От служанки донёсся тихий, жалостный писк – звук предельного напряжения. Он грозно, по-волчьи, посмотрел на неё. Осознание пришло быстро. Он начал издавать шипящие звуки: «Пссс! Псссс!», и, придерживая простыню на бёдрах, сделал несколько мелких, характерных движений тазом, явно изображая процесс.

Лицо девушки сначала было пустым от непонимания, потом на нём промелькнуло просветление. Она быстро опустилась на колени и вытащила из-под кровати, из специальной ниши, неглубокий, широкий сосуд. Он был выкован из тонкого металла, отполирован до зеркального блеска. В тусклом свете он отливал не красноватой медью, а тёплым, жёлтым, почти маслянистым сиянием. Электрум, мелькнуло в голове у Дмитрия, всплывая из обрывков прочитанного где-то – природный сплав золота и серебра. Лёгкий, дорогой, гигиеничный. Не таз. А ночная ваза фараона.

Он взял её из рук девушки. Металл был прохладным и неожиданно лёгким. Жестом – ладонью, выставленной вперёд, как знак «стоп», – он приказал ей выйти. Она смотрела на него с немым вопросом, всем своим существом выражая готовность броситься и поддержать. Ему пришлось сделать более резкий, отмахивающийся жест, несколько раз указать пальцем на выход за полог, буквально изображая, как он её оттуда выталкивает. Наконец, нерешительно, пятясь и не сводя с него испуганных глаз, она скрылась за тяжёлой тканью.

Дмитрий остался один. Он посмотрел на блестящий сосуд, потом на каменный пол. «Ладно. Унитаз не дают – буду в ведро. Не впервой», – с горькой усмешкой подумал он, вспомнив общежитие и сломанную сантехнику. Но тут же вспомнил лицо служанки. Юное, испуганное. Ей, наверное, лет максимум семнадцать. И её, скорее всего, заставят вытирать и выносить это. Взрослой тётке – пофиг, а тут… как-то стало мерзко и неловко. Сделал свои дела быстро, аккуратно, стараясь не расплескать. Закончив, громко, нарочито хмыкнул.

Девушка вошла мгновенно, будто ждала за дверью. Быстрым, привычным движением она забрала сосуд, даже не взглянув на содержимое, и исчезла, вернувшись буквально через пару минут с абсолютно чистым, сияющим тем же мягким блеском сосудом. Всё это время Дмитрий стоял, прислонившись к колонне, и прислушивался к телу. Голова кружилась, но держаться на ногах было можно. И тут его нос, наконец, пробив барьер запахов ладана и кедра, уловил знакомый, стыдный запах – запах немытого за несколько дней, пропотевшего в лихорадке тела. Он демонстративно, при служанке, понюхал собственную подмышку, скривился, показательно поморщился, повторил жест несколько раз.

Понимание озарило девушку мгновенно. Она стремительно выбежала в коридор и что-то прокричала – не робко, а громко, чётко, отдавая приказ. Голос у неё оказался звонким и властным.

Менее чем через минуту в покои вошли двое мужчин. Молодые, лет двадцати пяти, с гладко выбритыми головами и телами атлетов, покрытыми лишь короткими белыми схенти до колен. Их мышцы играли под кожей от напряжения. Они несли на своих плечах две длинные, прочные полированные палки, а на них – кресло. Не трон, а именно переносное кресло из тёмного, красноватого дерева, с изогнутыми ножками и низкой спинкой, украшенное тонкой резьбой в виде стеблей папируса. Они поставили его перед Дмитрием с такой почтительной осторожностью, будто устанавливали алтарь, а затем, не глядя на него, рухнули на колени, уткнувшись лбами в пол.

Дмитрий молча, со внутренним вздохом обречённости, уселся в кресло. Дерево было твёрдым, но удобным. Мужчины, не вставая с колен, ловко подхватили палки, вставили их в специальные скобы по бокам сиденья, и в один миг он оторвался от пола. Движение было мягким, плавным, отточенным до автоматизма. Его понесли.

За пологом открылся длинный, прямой коридор. Стены были расписаны фресками: боги с головами животных, процессии с дарами, иероглифические строки. Через равные промежутки у стен стояли стражи. Не вчерашний один парень с палкой, а воины в коротких кожаных доспехах, с боевыми топорами у пояса и длинными, узкими щитами. При появлении носилок каждый, как по мановению невидимой руки, резко склонял голову, уставляясь взглядом в собственные сандалии. Никто не смел поднять глаза на несущегося мимо живого бога. Эта синхронность, это молчаливое, всеобщее, абсолютное самоуничижение давило сильнее каменных сводов.

Они миновали несколько арочных проходов, вышли под открытое небо, во внутренний двор, залитый первыми лучами солнца. Воздух пахнул водой, глиной и цветами. Дмитрия внесли под тенистый навес, увитый виноградом, где уже ждала купальня. Это была не ванна, а неглубокий бассейн, выложенный голубой фаянсовой плиткой, в которую по желобу из крана в виде львиной головы струилась вода. Рядом на низком столике из алебастра лежали куски пасты, скребки из слоновой кости, губки и кувшины с ароматными маслами.

Носильщики опустили кресло у самого края бассейна и снова пали ниц. Появились ещё двое слуг – тоже молодые, сильные, с опущенными глазами. Они приблизились к Дмитрию, и их руки потянулись к простыне на его бёдрах.

Вот тут его накрыло. Волна абсолютного, физиологического некомфорта. Эти молчаливые, безликие мужчины собирались его раздеть, вымыть, как младенца. Он был гол как червяк под пристальными взглядами десятка людей (к служанкам присоединились ещё несколько, стоявших в отдалении с полотенцами и одеждами). Это был не медицинский уход, а ритуал. И он, Дмитрий, был в его центре – беспомощным, грязным, смертным объектом.

Он снова сделал тот же резкий, запрещающий жест. Руки слуг замерли в воздухе. Все застыли. В тишине было слышно лишь журчание воды. Дмитрий взял себя в руки. Медленно, сам, сцепив зубы от боли в рёбрах, он сбросил простыню на каменный пол. Встал голый перед всеми, чувствуя, как горит лицо. Но взгляд его был направлен не в пол, а прямо перед собой, поверх голов прислужников. Он шагнул к бассейну, ощущая на своей спине десятки испуганных и преданных взглядов, и медленно, преодолевая головокружение, опустился в прохладную, чистую воду. Это был его первый, маленький и предельно нелепый акт неповиновения в этом новом мире. Он вымылся сам.

После мытья его перенесли в другие покои. Если первая комната была лазаретом, то эта – личными апартаментами. Просторный зал с потолком, поддерживаемым четырьмя резными колоннами в виде связок папируса, стволы которых были инкрустированы лазуритом и малахитом. Стены покрывала не простая штукатурка, а нижний регистр из плит розового асуанского гранита, а выше – фрески невероятной живости: сам фараон (его лицо было стёрто временем или намеренно не прописано, оставляя место для настоящего) охотился в зарослях папируса на гиппопотамов с гарпуном, а бог Гор с головой сокола парил над ним, простирая защитные крылья.

Мебель здесь была не просто функциональной, а искусством. Низкий, широкий ларь из чёрного эбенового дерева с инкрустацией из слоновой кости в виде лотосов. Столики на изящных, гнутых ножках в форме лап льва. Шкатулки, обитые тончайшей золотой фольгой. И в центре – ложе. Не кровать на тюфяке, а внушительное сооружение из тёмного дерева, с высоким изголовьем, украшенным золотым рельефом: солнечный диск с крыльями, оберегающий спящего. Матрас на нём был мягче, покрыт тончайшей тканью.