Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 10)

В углу стоял гардероб в виде раскрытого сундука и ряда настенных крючьев. Там висели не просто схенти, а одежды разного статуса: простые льняные – белее снега; более плотные, с вышитой золотой каймой по подолу; и один, явно парадный, плащ-накидка из тончайшей, полупрозрачной белой шерсти, отороченный синей бахромой.

Дмитрий, уже сидящий в кресле после переноски, заметил свою первую служанку. Она шла за ним, но её шаги стали заплетаться, а лицо под слоем смирения было серым от усталости. Она буквально спотыкалась о собственные ноги от изнеможения и нервного срыва. Простояв сутки на ногах, она была на пределе.

В нём что-то ёкнуло – не рыцарский порыв, а простая, бытовая жалость. Он подозвал её жестом. Когда она приблизилась, дрожа, он ткнул указательным пальцем ей в грудь, потом сложил свои руки под головой, склонил её набок, закрыл глаза и изобразил храп. Потом снова ткнул в неё. Повторил несколько раз: «Ты – спать». Затем начал отмахиваться от неё, делая явные, отталкивающие жесты в сторону выхода, постоянно возвращаясь к знаку «спать».

Девушка сначала смотрела с пустым, непонимающим ужасом. Потом до неё начало доходить. Не само разрешение (такое было немыслимо), а то, что её прогоняют. Её лицо исказилось не облегчением, а новой волной страха – страха перед наказанием за изгнание. Она неуверенно, задом, попятилась к выходу, её глаза лихорадочно бегали по сторонам, словно она искала у старших подтверждения, что это не ловушка.

И подтверждение пришло. В проёме появилась та самая, старшая служанка, которую Дмитрий видел мельком в первый день. Её лицо было спокойным, а взгляд – острым, оценивающим. Она едва заметно, но совершенно однозначно кивнула младшей. Только после этого юная служанка, не оборачиваясь, почти выбежала из покоев. Место у Дмитрия заняла другая. Новая девушка была чуть смуглее, черты её лица – чуть шире, глаза – больше, миндалевидные. Она выглядела как уроженка южных земель. Она встала в ту же позу смиренного ожидания, но её взгляд, украдкой скользнувший по Дмитрию, был не паническим, а наблюдающим, умным.

Тем временем подошли слуги-мужчины. Они сняли с Дмитрия простые льняные полотнища, в которые его укутали после купальни. Дмитрий стоял, сжав кулаки и глядя куда-то в пространство над головами слуг, стараясь отрешиться. Его уши горели, но внутри царило ледяное решение: терпеть. Это часть исследования. Часть цены.

Процесс одевания был сложным и многослойным.

Сначала на него надели короткие, плотные, белоснежные льняные трусы-пояс (шендит).

Затем – основной схенти. Не простой прямоугольник, а сшитое, плиссированное изделие из тончайшего полотна, которое слуги искусно обернули вокруг его бёдер, создав аккуратные, симметричные складки спереди, и закрепили сложным узлом на талии. Ткань доходила до середины икр.

Поверх схенти на талию надели широкий, жёсткий пояс из кожи, окрашенной в синий цвет и украшенной золотыми бляшками в виде скарабеев. Его застегнули сбоку.

На грудь, поверх бинтов (которые сменили на свежие), надели нагрудное украшение-воротник (ушебти). Оно было не из золота для парада, а из множества рядов разноцветных фаянсовых бусин – синих, зелёных, белых, жёлтых, – образующих геометрический узор. Оно было тяжёлым и прохладным.

На запястья слуги надели простые, но массивные браслеты из полированного чёрного дерева.

Наконец, на босые ноги надели сандалии. Подошвы были из плотной кожи, а ремешки, переплетающиеся вокруг лодыжки, – из тончайшего позолоченного папируса.

Когда всё было закончено, слуги отступили и пали ниц. Дмитрий сделал шаг. Ткань шелестела, браслеты мягко стукали друг о друга, а ушебти оттягивало плечи. Он подошёл к отполированному до зеркального блеска медному диску на стене – подобию зеркала. В нём отразился не он. Отражён был юноша с короткими, чёрными, аккуратно подстриженными волосами, гладко выбритым лицом и большими, тёмными глазами, в которых читалась не божественная мощь, а растерянность и усталая решимость человека, попавшего в чужой, безупречно отлаженный спектакль, где он был главным, но совсем не режиссёром.

Он был одет, прибран, приведён в порядок. Он выглядел как фараон. И от этого ему было в тысячу раз страшнее, чем когда он лежал грязный и беспомощный. Теперь ему предстояло играть.

Дмитрий ещё стоял перед зеркальным диском, пытаясь привыкнуть к отражению незнакомого юноши в царских браслетах, когда в покои бесшумно вошли два новых слуги. Они несли небольшие ларецы из чёрного дерева. За ними следовала старшая служанка – та самая, с оценивающим взглядом. Она молча склонила голову и жестом указала на низкий стул с прямой спинкой, стоявший перед зеркалом.

Это был не вопрос, а спокойное руководство. Дмитрий, поняв, что сопротивляться очередному ритуалу бессмысленно, тяжело опустился на стул. Его тело благодарно отозвалось на возможность сидеть.

Слуги открыли ларцы. Внутри, в аккуратных углублениях, лежали странные предметы и небольшие сосуды.

Небольшая плоская палитра из сланца с двумя углублениями.

Тонкие кисточки с ручками из слоновой кости.

Гладкие, отполированные палочки из обсидиана и бронзы.

Несколько миниатюрных горшочков с крышками из кожи.

Старшая служанка взяла один из горшочков, открыла его и наклонила к свету. Внутри была густая, маслянистая паста насыщенного чёрно-серого цвета с металлическим отливом. Она пахла не духами, а минеральной пылью, жиром и чем-то сладко-терпким – возможно, добавленной миррой.

Один из слуг, юноша с невероятно ловкими и осторожными пальцами, взял кисточку. Старшая служанка маленькой лопаткой из кости положила немного пасты на палитру, капнула туда же несколько капель масла из другого сосуда и начала быстро растирать смесь до идеально гладкой консистенции.

Затем она кивнула слуге-визажисту. Тот приблизился к Дмитрию. Его дыхание было неслышным, глаза опущены, но движения – уверенными и точными. Он мягко, но недвусмысленно взял Дмитрия за подбородок, слегка приподняв его лицо к свету.

Первое прикосновение холодного, скользкого кончика кисточки к веку заставило Дмитрия вздрогнуть. Он инстинктивно отпрянул. Слуга мгновенно замер, не убирая руки. Старшая служанка из-за его спины произнесла одно короткое, успокаивающее слово, обращённое, казалось, к обоим – и к слуге, и к «богу».

Дмитрий сглотнул. «Терпеть. Наблюдать. Это просто краска», – прошипел он про себя. Он кивнул, давая разрешение, которого от него, в общем-то, и не ждали.

Процесс возобновился. Это было не нанесение макияжа в привычном смысле. Это был ритуальный акт. Кисточка скользила по линии верхнего века от внутреннего уголка к внешнему, выписывая идеально ровную, толстую, стреловидную линию, которая чуть загибалась вверх у виска. Затем – линия под нижним веком, создавая эффект гипертрофированной, идеальной миндалины. Движения были быстрыми, отточенными тысячами повторений. Слуга дышал ртом, стараясь не дышать на лицо фараона.

Паста была холодной и жирной. Запах свинца и мирры стоял в носу. Дмитрий сидел, уставившись в своё отражение, и наблюдал, как его знакомые, человеческие глаза постепенно превращаются в символ. В тот самый Всевидящий Глаз Гора (Уаджет), который он видел на фресках. Разница между «до» и «после» была разительной. Подведённые глаза казались больше, глубже, пронзительнее. В них появлялось нечто нечеловечески внимательное и отстранённое.

Слуга сменил кисточку на тонкую бронзовую палочку. Он аккуратно, с едва заметным нажимом, продлил линию от внешнего уголка глаза вверх и чуть в сторону, на висок, создав знаменитый «кошачий» изгиб – «кривую богов».

Затем, той же палочкой, он нанёс немного другой пасты – зеленоватой, из толчёного малахита – на внутреннюю слизистую нижнего века. Это было самое неприятное ощущение: холод, лёгкое пощипывание и рефлекторное желание зажмуриться.

Процесс занял не больше десяти минут. Когда слуга отступил и пал ниц с кисточкой в руке, в зеркале на Дмитрия смотрел уже не растерянный юноша, а иконографическое изображение. Его собственные черты будто стёрлись, уступив место этому доминирующему, сакральному взгляду. Он был похож на статую или на изображение на стене собственной спальни.

Старшая служанка поднесла к его носу небольшую чашечку с густым маслом. Он понял – нужно вдохнуть аромат. Запах кедра и чего-то цветочного ударил в голову. Затем она нанесла несколько капель ему на темя, на запястья, за уши. Теперь он не только выглядел, но и пах как бог.

Только после этого, когда ритуальное преображение было завершено, к нему снова подошли слуги с одеждами. Теперь они облачали не просто человека. Они облачали живой символ. И Дмитрий, глядя в зеркало на своё новое, чуждое отражение, с холодом в груди осознавал, что эта краска на его лице – не просто косметика. Это была первая и самая прочная из стен его новой тюрьмы. И одновременно – его самый мощный доспех. Отныне мир будет видеть не его. Мир будет видеть Фараона. А ему, Дмитрию, предстояло научиться смотреть на мир из-под его несмываемой, тяжёлой тени.

После окончания ритуала облачения и макияжа наступила тишина. Слуги, закончив работу, замерли в ожидании. Дмитрий сидел на стуле, чувствуя на себе вес ушебти, прохладу подведённых век и давящую тишину покоев. Действовать нужно было сейчас. Сидеть в этой позолоченной клетке дальше – значило сойти с ума.