Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 12)

Его доставили прямо в его личные покои. Усадили на низкий табурет у стола из чёрного дерева. Слуги и служанка замерли у входа, растворившись в тени, но их присутствие было осязаемо – как давление атмосферы.

Дмитрий сидел, сжимая виски, пытаясь взять под контроль дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в желудке. Это был не голод. Это была требующая ответа пустота божественной утробы. И система ответила.

Беззвучно, как по волшебству, в покоях появились новые слуги. Процессия была неспешной и ритуальной. Сначала внесли и поставили перед ним на пол неглубокий серебряный таз и кувшин с прохладной водой. Старший из слуг, мужчина с внимательным, лишённым фантазии взглядом хранителя списков (чати, управляющий хозяйством), неспешно опустился на колени. Он не смотрел Дмитрию в лицо, его взгляд был прикован к его рукам. Мягким, но уверенным движением он взял правую руку фараона и полил на пальцы тонкую струйку воды, собирая её в таз. Затем подал мягчайшее льняное полотенце, расшитое у края синей нитью. Затем – левую руку. Процедура была молчаливой, медитативной. Омовение перед трапезой. Не гигиена, а очищение.

Затем появилась еда. Её вносили на простых, но безупречных подносах из светлого дерева.

Плоские, дымящиеся лепёшки из ячменной муки, сложенные в пирамидку на широком листе пальмы. Пахло тёплым зерном и золой. Небольшая глиняная миска с кусочками тушёной утки в густом, тёмном соусе, от которого потянуло ароматом кориандра, тмина и чего-то терпкого, вроде гранатового сока. Чаша из глазурованного фаянса с отварными стручками бобов и зелёным луком. На отдельной тарелке из полосатого кальцита – дольки арбуза с чёрными блестящими семенами, финики и что-то похожее на мелкий зелёный виноград. Два сосуда. Высокий глиняный кувшин с узким горлом – из него пахло чем-то хлебным и кисловатым (пиво). И небольшой графин из полупрозрачного кальцита с водой, в которой плавали дольки чего-то цитрусового.

Рядом положили ложку из слоновой кости с изящной ручкой и небольшой кинжал с рукоятью из эбенового дерева – лезвие бронзовое, тщательно отполированное, но не острое, скорее для нарезания, чем для боя.

Слуги расставили всё и отступили, образовав вдоль стены немую шеренгу. Чати остался ближе всех, его руки были сложены на животе, взгляд опущен, но всё существо было антенной, настроенной на фараона.

Дмитрий замер. Голод боролся с паникой. Как есть? Он потянулся к ложке – единственному знакомому предмету. Зачерпнул немного соуса с кусочком утки. Поднёс ко рту. Вкус ударил – насыщенный, пряный, непривычный. Он кивнул, стараясь изобразить одобрение. Чати почтительно склонил голову на миллиметр.

Но дальше пошли проблемы. Он попытался левой рукой отломить кусок лепёшки. В воздухе повисло лёгкое, ледяное напряжение. Никто не двинулся, но Дмитрий почувствовал, как все присутствующие мысленно ахнули. Он быстро переложил лепёшку в правую руку. «Правой, – прошипел он про себя. – Всё правой. Запомни».

Обед превратился в мучительную игру в шахматы с невидимым противником. Он пробовал резать мясо кинжалом – оно не резало, а рвало волокна. Пришлось брать куски пальцами, пачкая их в соусе. Он макал хлеб, откусывал, жевал под пристальным, скрытым наблюдением. Он сделал глоток пива – оно было густым, мутным, больше похожим на жидкую хлебную кашу, с терпким, незнакомым послевкусием. Лицо его не дрогнуло. Он отпил воды с цитрусом – она была спасением.

Когда он, наконец, отодвинул от себя чашу с мясом (она была опустошена наполовину – он физически не мог съесть больше), её тут же унесли. Недоеденное исчезло без следа, без вопроса. Порция фараона не обсуждалась. Она предлагалась и принималась – или не принималась. Всё.

Слуги растворились так же бесшумно, как и появились. Остался лишь лёгкий запах специй да странная тяжесть в желудке от непривычной пищи.

И тут пришёл врач. Тот самый, с внимательными глазами учёного и руками, помнящими каждую кость в теле фараона. Он молча поклонился, попросил позволения жестом. Дмитрий кивнул, чувствуя новую волну усталости.

Пальцы врача, лёгкие и безошибочные, скользнули под край повязки на его груди. Он отогнул ткань, заглянул – и замер. Его бесстрастное профессиональное лицо дрогнуло. В глазах вспыхнуло чистое, неподдельное удивление. Он быстро пробормотал что-то себе под нос, глаза бегали от раны к лицу Дмитрия и обратно.

Раны – те самые ссадины и глубокие ушибы от «падения с колесницы» – заживали с невозможной скоростью. Воспаление спало, кожа под повязкой была чистой, розовой, лишь слегка стянутой молодой кожей. Это противоречило всему его врачебному опыту.

Врач выпрямился. Его взгляд стал тяжёлым, аналитическим. Он не задал вопросов. Он лишь низко поклонился, достал из своей грубоватой льняной сумки маленький глиняный пузырёк и налил в чашу густую, тёмную жидкость, пахнущую полынью и мёдом. Лекарство «для успокоения духа и крепкого сна». Дмитрий выпил, скривившись от горечи. Доктор удалился, оставив после себя шлейф недоумения и тишину.

Горький настой сделал своё дело. Мысли о картах, языках и заговорах спутались, потонули в ватной тяжести. Дмитрий, не в силах бороться, доплёлся до ложа и рухнул на него, как подкошенный. Сон был чёрным и безвидным.

Он проснулся от чёткого, неумолимого сигнала организма. Давление в мочевом пузыре было настойчивым фоном. Но к нему, набрав силу, присоединилось другое, шевелящееся в глубине, требующее немедленного внимания. Кишечник, переработавший незнакомую пищу, выносил ультиматум.

«Вот и сказке конец», – тупо констатировал про себя Дмитрий. Он сел. В полумраке комнаты, у входа, как и положено, стояла на посту служанка – сегодня другая, с лицом, не выражающим ровным счётом ничего. Он поймал её взгляд и просто беззвучно указал пальцем в угол комнаты, туда, где за невысокой ширмой из тростника он утром смутно разглядел знакомые очертания сосудов.

Она кивнула и скрылась. Через минуту она вернулась, и за ней двое слуг вносили за ширму необходимое. Не спрашивая, не глядя, они подготовили всё. Дмитрия проводили за перегородку.

Здесь, в этом камерном пространстве, пахло сухой глиной, водой и слабым, чистым запахом – терпкой, свежей смесью соды и раздавленной мяты. На полу стояли: суден для малой нужды – тот же, из полированного электрума, сияющий в полутьме; горшок для большой нужды – более массивный, из тёмного, глазурованного фаянса, с удобным округлым сиденьем и двумя ручками по бокам для переноски. На каменной полочке: медный таз с чистой водой, кувшин для омовения, несколько гладких, отполированных плиток известняка разной гладкости и небольшая чаша с густой пастой, пахнущей содой и раздавленными листьями мяты.

Слуги вышли, отступив за ширму, но Дмитрий знал – они там, в двух шагах. Готовые.

Процесс был физиологически облегчающим и одновременно унизительно сложным. Разобраться со складками схенти, устроиться на холодном фаянсе, стараясь не звякнуть браслетами… А потом – кульминация цивилизационного шока. Никакой бумаги. Только вода, гладкие камни и эта странная паста. Это был самый прямой, тактильный контакт с древностью. С её простыми, эффективными и абсолютно беспощадными к комфорту решениями. Он чувствовал себя не фараоном, а первобытным человеком, сидящим в пещере, пусть и сделанной из фаянса и золота.

Когда всё было закончено, он вышел из-за ширмы, чувствуя не столько облегчение, сколько глубокую, тотальную усталость от этого спектакля на выживание. Он был чист, накормлен, отлежался. Его новое тело работало идеально, даже слишком.

Он не стал подходить к зеркалу. Вместо этого опустился на край ложа. В темноте под закрытыми веками его разум, отточенный годами заучивания формул и конспектов, начал работать. Не как у паникера, а как у инженера, получившего ТЗ на выживание в агрессивной среде.

Мысли текли холодно и чётко. Страх никуда не делся. Он просто был взят в расчёт как одна из переменных, как сопротивление материала.

Завтра он начнёт. Не с героических попыток бежать. А с первого управляемого эксперимента. Он попросит (жестами) кусок глиняного черепка. А для рисования… он огляделся мысленным взором. Уголь? Его не видел. Но на краю медного светильника лежала засохшая чёрная копоть. Её можно соскоблить. Или использовать саму пасту для глаз – её у него отнимут? Риск. Лучше начать с копоти. Примитивные значки: круг (солнце), волны (вода), колос (хлеб). И будет смотреть, как отреагирует писец или слуга. Кто подскажет название? Кто испуганно отшатнётся? Кто побежит докладывать?

Так он убьёт двух зайцев: получит первые лингвистические данные и протестирует границы дозволенного, выяснит, кто из слуг более склонен к взаимодействию.

«Ладно, – мысленно сказал он тому, чьё тело теперь занимал. – Ладно, Тутанхамон. Посмотрим, что у тебя тут за дела такие».

И впервые за двое суток его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули в подобии улыбки. Без юмора. Без надежды. С холодным, профессиональным любопытством инженера, получившего в работу самый аномальный, самый безумный проект в истории.

И тут он почувствовал на лице засохшую маску. Стянутость кожи, будто лицо заковали в гипс. Он потер веко. На пальце остался чёрный сажный след.

Он позвал служанку едва заметным жестом.