Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 13)

Та появилась мгновенно, неся небольшой ларец. В нём лежали: плоская чаша с тёплым оливковым маслом, смешанным с каплей чего-то хвойного; несколько мягких льняных лоскутов; и маленькая палочка с обмотанным кончиком.

Служанка опустилась на колени перед ним. Её движения были такими же ритуальными, как и утром, но теперь – обратными. Она смочила лоскут в масле и нежными, точными движениями начала стирать чёрные линии с его век. Сначала с одного, потом с другого. Прохладная влажность сменила стянутость краски.

Дмитрий сидел неподвижно, чувствуя, как с его лица буквально снимают панцирь. Когда она закончила и отступила с поклоном, он медленно поднялся и подошёл к медному зеркалу.

Из тёмного круга отполированного металла на него смотрел просто юноша. Бледный от нескольких дней в покоях, с тёмными кругами под глазами (настоящими, не нарисованными), с непривычно короткими, аккуратно подстриженными волосами. Глаза были его собственными – без защитной скорлупы сурьмы они снова казались уязвимыми, испуганными и бесконечно уставшими. Без подводки они были меньше, человечнее, моложе.

Это был он. Дмитрий. Заточённый в этой идеальной, чуждой оболочке.

Он потянулся и потёр лицо, словно пытаясь стереть и само отражение. Потом погасил светильник и лёг в темноту. Теперь он чувствовал кожей прохладу воздуха на веках. Он был раздет до самого лица. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Снаружи, в чёрном египетском небе, горели чужие звёзды. Но ему было не до них. У него была работа.

Утро началось не с пробуждения, а с погружения в новый, безупречный ритм. Его разбудил не свет, а лёгкое движение воздуха – служанка зажигала светильники. Первым, ещё до глаза, отозвался мочевой пузырь. Дмитрий поднялся, и ритуал повторился: бесшумное появление электрумовой утвари из-под кровати, отступление слуг за ширму, немое ожидание. Процесс уже не казался таким унизительным – просто ещё одна бессмысленная, обязательная операция по обслуживанию этого тела-механизма.

Но затем его провели не к умывальному тазу, а дальше, через короткий прохладный коридор, в небольшую сводчатую комнату, от которой пахло влажным камнем и кедром. Ванная. Не бассейн, как в первый день, а неглубокая прямоугольная чаша из розового асуанского гранита, вмурованная в пол. В неё по желобу из бронзовой пасти львиной головы уже струилась вода – не холодная, а тёплая, подогретая, судя по лёгкому парку, где-то в печах.

Слуги помогли ему сбросить ночной схенти. Дмитрий ступил в воду. Она обняла его до пояса приятным, почти телесным теплом. Ещё одни слуги, стоя на коленях у борта, начали натирать его тело пастой из толчёных бобов и оливкового масла, смывая пот и остатки вчерашних масел. Затем – ополаскивание чистой водой из кувшинов. Всё молча, быстро, эффективно. Его отдраили, как дорогой экипаж. Высушили мягчайшими полотенцами.

Только после этого, вернувшись в покои, начался следующий акт – гигиена рта. Служанка поднесла небольшой лакированный поднос. На нём лежала тонкая палочка из ароматного кедра – один её конец был искусно расщеплён на упругие, шелковистые волокна. Рядом в фаянсовой чашечке дремал мелкий розоватый порошок, пахнувший терпкой смесью толчёной мирры, ладана и чего-то острого, вроде мяты. Дмитрий, следуя немому примеру служанки, обмакнул волокна в порошок и поводил по зубам. Вкус был странным, минерально-бальзамическим, оставляя во рту ощущение ледяной, дорогой чистоты. Он сплюнул розоватую кашицу в небольшую чашу из полированного оникса. Даже его слюна здесь требовала отдельного священного сосуда, – мелькнула мысль, горькая и точная.

Затем пришла очередь облачения и грима. Сегодня он сидел спокойно, почти отстранённо, изучая в полированной меди процесс собственного превращения в сакральный объект. Художник с кистью выписывал на его веках всевидящее око Уаджат. Холодная, жирная краска ложилась знакомым грузом. Сегодня это не было шоком. Это было надеванием рабочей униформы, тактического камуфляжа. Его доспехи из льна и сурьмы.

Завтрак был лёгким: дыня, сырные шарики в мёде, лепёшка. Дмитрий ел механически, его мозг, получив топливо, уже работал на высоких оборотах, выстраивая планы.

После еды, без всякой команды, в дверях замерли носильщики. Его снова отнесли в сад. Но сегодня взгляд Дмитрия, спрятанный за линией сурьмы, был прицельным и аналитическим. Он отслеживал траекторию солнца, отмечал тень от обелиска, фиксировал точки, где стояли стражи с топориками у пояса. Его сознание, привыкшее к чертежам, мысленно набрасывало карту местности. Калитка в дальней стене, увитая виноградом, была теперь не просто деталью, а объектом №1 для изучения.

Вернувшись в покои, он застал врача. Тот, без прежнего изумления, лишь кивнул, осматривая гладкую, зажившую кожу.

– Джерет нек хет, хери-иб, – ровно произнёс он. (Тело сильно, господин).

И удалился, оставив ощущение окончания официального больничного. Период «травмы» кончился. Теперь от него ждали возвращения к обязанностям. Или он должен был начать их придумывать.

И тогда в дверях возникла она. Та самая юная служанка с первого дня. Выглядела менее измотанной, но в её позе читалась всё та же абсолютная готовность. Она была идеальным «датчиком». Теперь Дмитрию нужно было превратить её в инструмент.

Он подозвал её жестом – точным, как команда. Она мгновенно скользнула через комнату и замерла на коленях, уткнув взгляд в пол. Он заставил её поднять голову.

Указал на себя.

– Тутанхамон, – произнёс он медленно, отчеканивая единственное известное имя.

Девушка вздрогнула, её глаза округлились от святотатственного ужаса. Называть вслух имя фараона?

Он повторил. Настойчиво. Указал на свою грудь, потом перенёс палец на неё. И поднял бровь в вопросе.

Она замерла, губы беззвучно шевелясь. Это было выше её прав. Выше её понимания.

Он повторил жест. Не грозно. С вопрошающей, почти детской настойчивостью. И наконец, она, сдавленно, словно выдавливая из себя смертный грех, прошептала:

– Мерит… Меня зовут Мерит, владыка.

«Мерит». Возлюбленная. Простое служилое имя. Первый ключ. Дмитрий кивнул, вбивая звучание в память.

Теперь нужны были инструменты. Его план созрел. Он подозвал Мерит и показал на широкие бледные листья, на которых подавали фрукты. Потом на себя, потом сделал жест письма. Затем взял со стола спелый финик, раздавил его пальцами о край столика. Тёмно-коричневая, липкая мякоть. Идеальные чернила.

Служанка, наблюдая за его манипуляциями с божественной едой, бледнела, но повиновалась. Она принесла чистый лист и сложила финиковую пасту в пустую раковину. Дмитрий обмакнул в неё заострённый конец всё той же кедровой палочки – теперь это был стилус.

Он развернул лист. Мерит замерла в двух шагах, превратившись в один большой вопросительный знак.

Дмитрий начал. Медленно, старательно вывел на бледной поверхности простой круг. Потом поднял глаза на Мерит и указал на рисунок.

Она молчала, её разум отказывался принять реальность. Бог рисует и спрашивает её, слугу?

– Солнце… Ра? – неуверенно прошептал он, вспоминая звучание из речи жреца.

Это сработало. Она встрепенулась, и её голос, срываясь от волнения, стал чуть громче:

– Итн, владыка. Солнце – итн. Ра – бог солнца.

Итн. Солнце. Дмитрий кивнул и тут же рядом нарисовал неровные волны. Указал.

– Му? – попробовал он.

– Му, – подтвердила Мерит, и в её глазах на секунду мелькнула искорка – не страха, а удивлённого понимания. Он учится? Фараон учит слова?

Он нарисовал подобие колоса.

– Те-т, – сразу сказала она. Хлеб.

Тет. Он сделал отметку. Затем схематичное подобие ноги.

– Регет. Нога.

Указал на её руку.

– Дрет. Рука.

Так, затянувшейся паузой между утренним туалетом и обедом, начался первый урок. Итн. Му. Тет. Регет. Дрет. Звуки врезались в память, связываясь с каракулями на листе. Его инженерный ум выстраивал первую таблицу соответствий. Мерит постепенно переставала цепенеть. Её ответы становились быстрее, хотя благоговейный трепет никуда не делся. Она ловила каждое его движение, стараясь угадать следующее слово.

Потом был обед – рыба на гриле, чечевичная похлёбка. Дмитрий ел, мысленно повторяя заученное. Врач заглянул на минутку, констатировал полное здоровье и удалился с видом человека, выполнившего свою миссию.

После обеда Дмитрий снова подозвал Мерит. И снова достал лист и финиковую пасту. Теперь он рисовал предметы в комнате: ложе (серех), стол (не просто «пер» – дом, а «хати», как тут же поправила Мерит), кувшин (хесут). Он пытался складывать: указал на воду (му) в кувшине (хесут) – «му эн хесут». Мерит кивнула, и в её взгляде промелькнуло что-то вроде… уважения? Нет, пока ещё не это. Но уже не животный страх. Было понимание задачи. Фараон играет в странную игру, и она, Мерит, стала в ней необходимым элементом. Эта мысль, должно быть, потрясала её до глубины души.

Он заметил, как другие слуги, входя и выходя, замедляли шаг у двери, пытаясь краем глаза заглянуть в их угол. Дмитрий не прогонял их. Но однажды, поймав такой взгляд, он медленно, не отрываясь от листа, поднял руку и сделал отстраняющий жест. Не яростный, а спокойный, как отмахиваются от мухи. Слуга мгновенно исчез. Мерит наблюдала за этим, и Дмитрий увидел, как она напряглась. Он положил стилус, посмотрел на неё и приложил палец к губам. Потом указал на неё, на себя и сжал кулак, изображая единство. Потом повторил жест «тихо» и махнул рукой, указывая на дверь, – никому.