Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 14)

Она застыла, её лицо стало совершенно бесстрастным, но глаза выдали бурю. Ей только что доверили тайну фараона. Её, младшую служанку фараона, Мерит. Её привязали к нему невидимой нитью соучастия. От этого доверия – или ловушки – у неё перехватило дыхание. Она медленно, торжественно, кивнула. Не как служанка. Как сообщник.

Солнце за окном уже клонилось к вечеру, отбрасывая длинные тени. Дмитрий отложил испещрённый коричневыми значками лист. Он выучил два десятка слов. Приобрёл первого, крайне неуверенного, но реального агента. И начал, сам того не ведая, менять правила игры в этой золотой клетке.

Он отпустил Мерит кивком. Та удалилась, двигаясь неестественно прямо, будто несла на голове невидимую, драгоценную ношу.

Дмитрий подошёл к окну. Где-то внизу, за стенами, гудела жизнь его царства – чужая, непостижимая. Но здесь, в этой комнате, он только что установил первый свой маяк в океане незнания. Маленький, ненадёжный, но свой.

Завтра он попробует выучить глаголы.

Следующие несколько дней текли, как густая, медленная река по известному руслу. Утро – ванна, чистка зубов, грим. Завтрак. Прогулка в саду. Полдень – урок с Мерит. Обед. Продолжение урока. Вечер – ужин, снятие грима.

Его не беспокоили. Никто не входил без вызова, кроме врача, появлявшегося раз в два дня, и старшего слуги (чати), который каждый вечер, опустив взгляд, что-то докладывал. Дмитрий кивал, вылавливая из потока речи знакомые звуки. Система, казалось, приняла его молчаливый, странный режим существования. Это рождало в нём сначала облегчение, а потом – нарастающее, ледяное недоумение.

Слишком тихо, – думал он, лёжа в темноте. Я – царь. Где приказы? Где люди, которые должны что-то решать? Где хоть какое-то движение? В его голове были обрывки школьных знаний: фараон, пирамиды, рабы, Нил. И полное отсутствие понимания, как это работает изнутри, в будний день. Может, страной правят жрецы, пока царь молод? Может, есть советники? Он не знал. Он знал только, что эта тишина в его покоях, эта идеальная, безлюдная организация быта, была неестественной. Это было не правление. Это было содержание. Красивое, комфортное, но содержание.

Значит, правлю не я, – пришла к нему простая и логичная мысль. Пока я тут учусь говорить «хлеб» и «вода», кто-то другой решает всё важное. Кто? Он не знал. Может, тот самый старик в белом, что смотрел на него в первый день холодными глазами? Может, тот суровый мужчина, которого он мельком видел в саду в окружении воинов? А может, сам этот чати, который так ловко управлялся со слугами? Дмитрий не знал их имён. Не знал, кто они. Он даже не был уверен, что видел их наяву, а не в горячечном бреду после пробуждения. Для него они были пока лишь смутными тенями из прошлого, которое старалось стереться. Всё, что у него было реального – это сейчас: Мерит, врач, чати и безмолвная армия слуг.

Его ум работал с данными. Данные были таковы: его изолировали, за ним ухаживали, ему давали учиться в комфортном темпе. Это не было хаосом. Это был план. И этот план исполнялся слишком гладко, чтобы не иметь автора. Кто-то разрешал ему это безделье. Кто-то считал это выгодным.

От этого понимания по спине пробежал холодок. Его «выздоровление» и обучение были для кого-то нужны. Или, наоборот, неопасны. Он не знал. Чтобы узнать, нужно было перестать быть удобным.

Уроки с Мерит стали его полигоном. Он уже строил фразы.

– Мерит, ди итет. (Мерит, дай хлеб).

Она подавала.

– Иу анх, Мерит. (Спасибо, Мерит).

Эти слова, «иу анх», заставляли её каждый раз замирать. Такого простого человеческого обращения она, видимо, в жизни не слышала от него раньше.

Потом он начал экспериментировать на других. Когда юноша-носильщик вносил цветы, Дмитрий указывал на стол:

– Хеси эн-па. (Поставь тут).

Слуга замирал, глаза бегали, затем ставил вазу точно в указанное место и падал ниц. Его приказы – пусть крошечные – исполнялись. Механизм повиновения работал. Это давало крошечную, но реальную опору. Он был не просто обитателем. Он был источником команд. Даже самых глупых.

Он выучил ключевые слова: седжем (слушать), ири (делать). И новые понятия: ер-па (дворец), сехем (сила, власть).

Как-то раз, убирая после врача, Мерит вдруг тихо проговорила, не глядя на него:

– Хери-иб, пер-аа… сехем-ек неджер. (Господин, великий дом… твоя сила – божественна).

Он уловил странный оттенок в её голосе. Не страх. Не лесть. Тревога. Она как бы напоминала ему о его статусе, которого он сам, казалось, не осознавал. Или предупреждала, чтобы он не забывал.

– Сехем неджер? (Божественная сила?) – переспросил он.

Она быстро кивнула и принялась протирать стол, будто стараясь стереть и сами эти слова.

«Божественная сила». Но если она божественна и всем очевидна… то почему его держат в этой золотой изоляции? Значит, его сила была для кого-то проблемой. Или её боялись. Или… её пытались обезопасить, заперев подальше.

Однажды вечером в дверях мелькнула тень старшей служанки – той самой, с острым, запоминающимся взглядом. Она стояла секунду, её глаза скользнули по разложенным листьям с каракулями, по его лицу, и она исчезла. На следующий день чати на вечернем докладе был чуть более почтителен, а в его речи промелькнуло больше сложных, витиеватых фраз, будто он проверял, понимает ли их фараон.

За ним наблюдали. Всё пристальнее. Его маленькие шаги из роли пассивного больного не оставались незамеченными. Он переставал быть предсказуемой переменной.

Лёжа в постели, Дмитрий осознал главное. Его одиночество было иллюзией. Его тихое обучение – частью чьего-то замысла. Чтобы вырваться из замысла, нужно было нарушить его правила.

Он не знал имён. Не знал сил. Но он начинал чувствовать давление этой тишины. Оно было плотнее каменных стен.

Завтра он попросит Мерит о другом. Не просто «что это?», указывая на предмет. Он попросит её рассказать, кто входит в Большие Двери с утра и выходит последним. И кто носит на груди золотое изображение жука. *Пора было начинать давать имена и титулы тем безликим силам, что держали его в этой позолоченной, безмолвной ловушке. Первый урок закончился. Начиналась разведка.

Уроки изменили свой характер. Дмитрий больше не просил Мерит назвать стол или кувшин. Теперь, во время утренней прогулки в саду, он останавливался у парапета с видом на главную аллею – широкую дорогу, вымощенную отполированным известняком, ведущую к исполинским пилонам центрального входа. Это была артерия, по которой в сердце дворца текли люди.

– Мерит, – говорил он, указывая на процессию внизу. – Пен-иу? (Кто этот?).

Сначала она отвечала общими словами, дрожа от того, что они делают: сехеру (писец), хему (слуга), хекау (правитель). Но Дмитрий настаивал. Он учил её точности.

Они наблюдали, как рабы в простых льняных повязках, с мускулами, играющими под тёмной кожей, несли на плечах длинные, прочные шесты, а на них – крытые носилки-паланкины. Они были сделаны из светлого дерева, обтянуты тонкой кожей, расшитой геометрическими узлами, а с боков свисали полосы ткани, скрывавшие сидящего внутри от солнца и чужих глаз. Это были не просто носилки – это были персональные микрокосмы знати, плывущие над толпой.

– Хери-иб, – шептала Мерит, указывая на один такой паланкин, который несли особенно плавно, а вокруг него шла охрана из молодых воинов с полированными топориками. – Пер-аа анх уджа сенеб, нефер-неферу Ийа. (Тот, чья жизнь, сила и здоровье велики, прекраснейший Ай).

Так у первой тени появилось имя. Ай. Дмитрий кивнул, запоминая не только звук, но и детали: размер носилок (скромнее других, но несомненно качественных), цвет занавесок (неброский, тёмно-красный), поведение стражи (не гордое, а сосредоточенное, почти монашеское). Жрец. Старший жрец. Это знание падало в сознание, как первый камень в фундамент.

Потом появились другие. Панехси – именно так называли чати, его управляющего. Мерит пояснила, что это не просто слуга, а джаджат – судья, управитель, тот, кто «считает всё». Он не приезжал на носилках. Он приходил пешком, но перед ним бежал мальчик-слуга, расчищавший путь, а за ним несли ларец с табличками. Сила не в показной роскоши, а в знании чисел и распоряжений.

Хоремхеба Дмитрий узнал сам. Тот появлялся не на аллее, а со стороны плаца для учений, куда был виден из другой части сада. Его не носили. Он шёл впереди отряда, и солдаты, отбивая шаг, ступали в идеальном ритме, от которого дрожала земля. На Хоремхебе был не белый льняной схенти, а короткий, жёсткий килт из толстой кожи, а на плечах – лёгкий панцирь из нашитых бронзовых пластин. Мерит, глядя на него, не называла титулов. Она просто сказала, сжавшись: Мешеу несу – «воин царя». И добавила, ещё тише: Имау пер-аа – «правая рука великого дома». Это был человек силы в чистом виде. Его власть не нуждалась в занавесках.

Так, день за днём, карта обрастала именами и смыслами. Дмитрий перестал вставлять в речь египетские слова – они растворились в его мышлении. Теперь он говорил с Мерит короткими, но грамматически верными фразами, и она понимала. Страх в её глазах сменился сосредоточенной серьёзностью. Она стала его проводником не только в язык, но и в этикет этой иерархии.

– Видишь того, с посохом из чёрного дерева? – спрашивал он на местном, зная, что она уловит суть.