Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 15)

– Вижу, владыка. Это Пианехси, главный хранитель складов благовоний. Он подчиняется Панехси, но имеет право доклада жрецу Ай о тратах ладана.

– А эти двое в одинаковых париках, что спорят у фонтана?

– Писцы из Дома Жизни, владыка. Из канцелярии Ай. Они спорят о переводе текста из архива прошлого царствования.

Он узнал, что «воинов царя» возглавляют не просто «офицеры», а хека-пехти – «повелители силы», и у каждого свой знак на щите: сокол, змея, бык. Узнал, что жрецы делятся на херихеб – чтецов, уаб – чистых, и хему-нечер – слуг бога, к которым, судя по всему, принадлежал Ай. Каждое имя тянуло за собой клубок связей, обязанностей, прав.

Однажды он увидел, как к центральному входу подъехали не носилки, а лёгкая, быстрая колесница, запряжённая парой белых коней с позолоченной сбруей. В ней стояла молодая женщина в платье из тончайшего плиссированного льна, с коротким париком, украшенным золотой диадемой и завитком урея на лбу. Её лицо было непроницаемо, а взгляд, скользнувший по фасаду, был твёрдым и усталым. Мерит, увидев её, тут же опустила глаза и прошептала, как молитву:

– Хемет-несу уерет, Анхесенамон, анх уджа сенеб. (Супруга царя и великая жена, Анхесенамон, жизнь, сила, здоровье).

Жена. Анхесенамон. Дмитрий смотрел, как она сошла с колесницы, не приняв помощи раба, и скрылась в тени портала. Он не почувствовал ничего, кроме холодного любопытства. Она была частью уравнения, ещё одной фигурой на доске. Красивой, юной, но такой же отдалённой и непонятной, как и все остальные. У неё была своя свита, свои жрицы, свои покои где-то в другом крыле этого бесконечного дворца.

Прошли недели. Его знание языка стало глубже, чем просто бытовые фразы. Он начал понимать оттенки, почтение в обращении, скрытый смысл формальных титулов. Он научился слушать не только слова, но и паузы в речи чати Панехси, и замечать, как именно старшая служанка Таис (её имя он тоже узнал) следила за тем, как Мерит выходит из его покоев.

Он больше не был слепым узником. Он стал наблюдателем. И от этого мир вокруг стал одновременно яснее и страшнее. Теперь он видел не просто стены и слуг. Он видел систему – сложную, древнюю, живую. И себя внутри неё – как центральную, но пока что самую беспомощную и потому самую защищаемую её деталь. Его изоляция была не случайностью. Она была стратегией, выбранной кем-то для его же «пользы». Или для пользы системы.

Он стоял у парапета в последний раз в тот день, когда увидел, как Ай и Хоремхеб, выйдя из разных дверей, сошлись на середине аллеи и заговорили. Они не кланялись друг другу. Они стояли почти на равных – старый жрец в белом и молодой воин в бронзе. Их разговор был недолгим, но даже издалека Дмитрий почувствовал напряжение, резкий жест Хоремхеба и сдержанный, но твёрдый ответной кивок Ая. Потом они разошлись в разные стороны.

«Вот она, – подумал Дмитрий, чувствуя, как в груди замирает что-то холодное и знакомое. – Настоящая жизнь дворца. Не в моих покоях. Там, внизу».

Он повернулся к Мерит, которая стояла, затаив дыхание, наблюдая ту же сцену.

– Завтра, – тихо сказал он ей. – Завтра ты узнаешь, о чём они говорили. Не бойся. Узнаешь и расскажешь мне.

Он не приказывал. Он констатировал. И в её широко раскрытых глазах он увидел не ужас, а что-то новое – осознание неизбежности. Её тихое ученичество тоже подходило к концу. Пора было не только наблюдать, но и действовать. Пусть даже через неё.

Мерит начала приносить ему крохи подслушанного. Обрывки фраз у дверей кладовых, шепоток в прачечной, перебранки поваров у печей. Ничего важного – споры о том, чья очередь нести дрова, чей родственник получил место приписечника в номе. Но Дмитрий слушал внимательно, как радиоприёмник, ловящий далёкие помехи. В этих бытовых сплетнях проступала живая ткань дворца – зависть, амбиции, мелкие союзы. У него зрела мысль поручить Мерит осторожно привлечь других – юного носильщика, который всегда смотрел на неё украдкой, или старую прачку, ворчащую на всех подряд. Создать свою, примитивную сеть осведомителей. Но он отложил это. Сначала нужно было понять, как система отреагирует на одного-единственного агента.

Реакция не заставила себя ждать. Однажды после полудня, когда Дмитрий брёл по галерее, ведущей к большому бассейну, он услышал за спиной сдавленный, шипящий голос. Старшая служанка Таис, наклонившись к самому уху Мерит, что-то говорила быстро и гневно, её пальцы впивались в руку девушки. Мерит слушала, не поднимая глаз, но Дмитрий, отражавшийся в полированной меди ритуального щита на стене, увидел, как её лицо, обычно мягкое и покорное, вдруг стало резким, словно вырезанным из известняка. Челюсти сжались, брови чуть сошлись. Она не дрожала. Она застыла.

Таис, закончив тираду, ждала ответа, оправдания, покорности. Но Мерит лишь медленно, с холодной, почти неуловимой точностью, наклонила голову в формальном, ничего не значащем поклоне, высвободила руку и пошла прочь – в сторону Дмитрия.

Он не повернулся. Он сделал вид, что изучает орнамент на одной из колонн – чередующиеся бутоны лотоса и папируса, символы объединённого царства. Но уголком глаза следил. Мерит остановилась в почтительной дистанции, ожидая.

Тогда он, не оборачиваясь, жестом велел ей следовать и неспешно направился в сад.

За ним, как тени, двинулась свита. Двое носильщиков с креслом – всегда наготове. Четверо стражников с полированными дубинками из тяжёлого тамариска. Три молодые служанки с плоскими корзинками из пальмовых листьев. В корзинках, обложенные влажной тканью и кусками льда, добытого с горных вершин и хранимого в глубоких ледниках, стояли сосуды: кувшин с охлаждённым настоем гранатовой кожуры и мяты, другой – со слабоалкогольным пивом, смешанным с финиковым соком для сладости, и третий – с простой родниковой водой, настоянной на лепестках голубого лотоса. Всё это сопровождало фараона, как мобильный пункт гидратации. Вся эта процессия держалась в десяти шагах, усвоив его нелюбовь к близкому присутствию.

Войдя под сень сикомор, Дмитрий остановился и наконец повернулся к Мерит. Он жестом подозвал её ближе.

– Что хотела Таис? – спросил он тихо, но так, чтобы она поняла: уклониться нельзя.

Мерит опустила глаза, её пальцы нервно перебирали складки простого платья из грубоватого, но чистейшего льна. Она хотела соврать, но подняла взгляд и встретила его твёрдый, ожидающий правды взгляд. Она сдалась.

– Она… говорила о зависти, владыка, – выдохнула Мерит. – Но зависть не к моей судьбе. К твоему вниманию.

Она сделала паузу, глотнув воздуха.

– Мой отец, владыка, был мерит-меша – «начальником войска» в крепости Бухен, что у вторых порогов. Его звали Небамон. Его долг был сехедж кемет – «держать в страхе Чёрную землю» от набегов ихсиу нехеси – племён лука, нубийцев. Он пал не в поле, а на стене, отражая ночной штурм. Его нашли на рассвете у пролома, с перерубленным хопешем – серповидным мечом – в руке и тремя копьями в груди. За эту верность Казначейство пер-аа назначило нашей семье хету – удел: зерно, масло, ткани. А меня, старшую дочь, взяли на службу в иперу – внутренние покои дворца. Это была иаху – почётная награда для дочери хека-пехти – начальника отряда. Мы – немху. Люди, чьё положение выросло по милости фараона. У меня есть младший брат, Пахери, ему восемь. И две сестры-близнецы, Хенут и Хекет, им двенадцать. Их будущее – емет – замужество в среде сешу – писцов или хемуу – ремесленников южного нома – зависит от моей службы здесь. Наша почва – воля фараона, а не ахут – поля предков, что служат в долине поколениями.

Она говорила тихо, но чётко.

– У дворца, владыка… есть свои законы. Доступ к Солнцу… это шедет – влияние. Моё присутствие рядом с тобой, владыка… для них это как если бы хему та-сети – слуга из Нубии – вдруг стал уаб нечер – чистым жрецом у статуи Амона. Это нарушает ирет – порядок. Таис говорила, что ропщут в покоях царицы и в приёмной херихеба – верховного жреца. Говорят, что ты, возможно, ещё не вполне в себе, раз допускаешь такое. Она требовала, чтобы я просила тебя назначить в помощь мне кого-то из девушек знатных фамилий. Чтобы восстановить сенут – правильное старшинство. Чтобы я знала своё место – где-нибудь у дверей, а не у твоего кресла.

Дмитрий слушал, и в его голове складывалась чёткая, мерзкая картина. Он думал о политике в терминах жрецов и генералов. А она оказалась вшита в самую ткань быта. Его личное пространство, его выбор собеседника – всё было полем битвы кланов. Мерит была не просто служанкой. Она была пешкой, которую он, сам того не ведая, передвинул на чужую клетку, нарушив многовековой негласный договор.

– И что ты ответила? – спросил он, глядя на её напряжённое лицо.

– Я сказала, что служу только воле фараона, – тихо, но чётко ответила Мерит. – И что если он пожелает видеть рядом с собой дочерей номархов, то сам прикажет. А пока его воля – чтобы при нём была я.

В её словах не было вызова. Была простая, отчаянная констатация факта. Она связала свою судьбу с его волей, отрезав пути к отступлению. Теперь гнев обойдённых знатных семей падал не только на неё, но и косвенно – на него, на его «странное» поведение.

Дмитрий медленно кивнул. Он посмотрел на процессию, застывшую в десяти шагах. Среди служанок с корзинами он теперь видел не просто девушек. Видел представительниц влиятельных семей, возможно, доносящих каждую деталь до своих отцов и дядьёв. Даже стражи – разве они были просто телохранителями? Или среди них были глаза Хоремхеба?