Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 16)

– Хорошо, – сказал он наконец. – Запомни, Мерит. Теперь ты служишь не просто фараону. Ты служишь моей воле. А моя воля такова: баланс меня больше не интересует. Меня интересует правда. Поняла?

Она подняла на него широкие глаза, в которых читался ужас и невероятная, выстраданная преданность.

– Поняла, владыка.

– Тогда иди. И пусть Таис и все, кто ропщут, знают: следующий, кто осмелится упрекнуть тебя в том, что ты выполняешь мой приказ, будет наказан. Не тобой. Мной.

Он произнёс это достаточно громко, чтобы первые ряды свиты могли расслышать. Потом развернулся и пошёл дальше, к пруду с лотосами, оставив Мерит стоять под деревом, дрожащей от совершённого прыжка в пропасть, но уже по-иному прямой.

В воздухе запахло не цветами. Запахло первой, крошечной, но уже настоящей войной – войной за контроль над пространством вокруг полубога. И Дмитрий только что сделал свой первый, осознанный ход.

Глава 5

На следующий день, когда Дмитрий под предлогом изучения светотени на барельефах прогуливался по Уаджет-иб – Зелёному залу с фресками охоты, – к нему приблизилась знакомая пара. Они шли бесшумно, но их появление было ощутимо, как падение тени от большого облака.

Старший жрец Амон-Ра-Хорахти, Ай, «Уста, произносящие тайны». И рядом с ним – Панехеси, номарх и начальник тайных дел, управляющий дворцом, человек со смуглым лицом и проницательными глазами, которого Дмитрий помнил со дня пробуждения.

Они остановились в трёх шагах и совершили церемониальный, безупречный поклон. Уважение было абсолютным, выверенным до миллиметра. Но Дмитрий уловил разницу. В глазах Ая – привычная, ледяная глубина. Во взгляде Панехеси сквозила быстрая, пренебрежительная оценка, взгляд псаря на необъезженного щенка.

Дмитрий не спешил. Он дал жестом Мерит, стоявшей сзади, кувшин с водой. Сделал мелкий, ритуальный глоток, будто освящая беседу, и только потом едва заметно кивнул, позволяя им выпрямиться. Жест был не милостью, а скучающим разрешением.

Ай начал первым. Его голос – низкий, бархатистый, лишённый обертонов.

– Тело твоё, господин, здорово? Прекрасно ли? Божественная сила вернулась?

Вопрос был пустым, ритуальным. Дмитрий молча поднял подбородок, взгляд скользнул поверх голов жреца. Затем он сделал тот же снисходительный кивок. Мол, «констатируете очевидное?». В воздухе повисла микроскопическая, но оглушительная пауза. Даже Ай замер. Эта надменная пассивность была не в их сценарии.

Панехеси вступил, слегка подавшись вперёд. Его голос был суше, быстрее.

– Господин, мощь великого дома… обитательницы покоев царицы и старшие дома бога высказывают озабоченность. – Он сделал паузу. – Служанка твоя, Мерит, оказывает тебе помощь… у неё уши слушателя. Это отнимает силу у твоего тела. Есть другие слуги, служанки, божественной силы, для твоего восстановления.

Дмитрий слушал, сохраняя маску безразличия. Внутри всё сжалось. Они требовали. Убрать его глаза и уши. Вернуть в изоляцию.

И тогда он решился. Не на спор. На удар.

Он медленно перевёл взгляд с Панехеси на Ая. Когда заговорил, голос его был спокоен, почти ленив, но каждый слог выговаривался с неестественной, заученной чёткостью – плод часов с Мерит.

– Довольно. Выслушайте меня.

Он сделал паузу, впитывая их изумление.

– Прошли многие месяцы страдания для меня. Говорят, что сила моего тела ушла. Я делал милость для народа всегда.

Он выдержал паузу, глядя на фреску, где фараон поражал гарпуном гиппопотама.

– Сила великого дома не в слугах вокруг тела. Сила великого дома – в Двух Землях, в Девяти Луках, в небе, в целой вселенной.

Он видел, как Ай чуть прикрыл глаза, оценивая цитату – она была почти дословно из «Поучения царю Мерикара», текста, который знали только высшие жрецы. Мерит, оказывается, запоминала речи отца.

– Я явлюсь перед великими в течение десяти дней. – Он произнёс это как приговор. – Скажите мою волю: пусть придут великие, начальники войск, писец над писцами, начальники тайных дел, номархи, слуги великого бога, владыки Фив.

Это был приказ о созыве Совета Великих, который собирался только по воле фараона для вопросов войны или престолонаследия. Дмитрий узнал об этом от Мерит.

Панехеси аж подпрыгнул внутри своего бесстрастного обличья.

– Господин, время страдания… созыв совета при твоём состоянии…

Но Ай резко, почти грубо, перебил его. Он видел не каприз. Он видел первый проблеск политической воли. И эта воля была направлена на демонстрацию силы. Оспаривать это публично – значило признать, что фараон неспособен править.

– Фараон сказал – да будет услышано! – провозгласил Ай, и его голос приобрёл металлический оттенок. – Мы исполним волю в течение десяти дней. Совет будет сосчитан перед ликом фараона.

Панехеси, пойманный в ловушку, сглотнул. Его взгляд стал переоценивающим, с холодной настороженностью. Он склонился.

– Господин, мы услышали твою волю.

Дмитрий не удостоил их больше ни взглядом, ни словом. Он медленно, с преувеличенной неспешностью, развернулся и направился в сторону арочного проёма, ведущего в сад. И тогда, уже отходя, поднял руку и сделал отчётливый, властный жест – два пальца, подзывающие к себе. Жест, адресованный не носильщикам. Жест, выхватывающий из тени одну фигуру.

– Мерит. Со мной.

Он произнёс это негромко, но так, что слова отчётливо долетели до застывших сановников. И пошёл прочь, не оборачиваясь, чувствуя, как Мерит, побледневшая, но с невероятно прямой спиной, бесшумно скользит за ним. Он вёл за собой не служанку. Он вёл за собой свой первый, крошечный, но уже реальный триумф и живой символ своего неповиновения.

За их спинами, в прохладе Зелёного зала, воцарилась тишина. Ай и Панехеси медленно выпрямились. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели на исчезающую в солнечном свете сада пару.

Панехеси наконец нарушил молчание, его голос был сух и ядовит:

– Его небо вернулось к горизонту?

Ай ответил не сразу. Он смотрел в пустой проём.

– Небо таит в себе превращения. – Потом он медленно повернулся. – Совет будет сосчитан. Нубиец, твои люди готовы к явлению войска перед ним?

Игра изменилась. Щенок приказал собрать стаю. И теперь стая должна была решить: притвориться, что слышит в его тявканье рык льва… или показать ему, где его место. Дмитрий вынул их из тихой, контролируемой тени покоев на ослепительный, опасный свет публичной сцены. Битва за трон только что перешла в новую фазу.

Тот же день, час, когда солнце начинало клониться к западу, отбрасывая длинные, искажённые тени от колонн. Дмитрий, не возвращаясь в покои, свернул в самую глухую часть сада, где заросли тамариска и сикоморы скрывали каменную скамью от любых глаз.

Он обернулся и поднял руку. Жест был отрезающим, как удар топора.

– Отойдите. За пределы слышимости.

Свита застыла на миг. Тридцать шагов – это не почтение, это изгнание. Но приказ прозвучал чётко. Молча, пятясь, они растворились за поворотом. Остались только зной, жужжание мух и тяжёлый запах нагретой хвои.

Дмитрий указал Мерит на скамью. Она опустилась на самый край, спина неестественно прямая. Она старалась казаться спокойной, но белые костяшки её пальцев, вцепившихся в колени, выдавали всё. Тишина висела между ними, густая и тяжёлая.

Дмитрий смотрел на её лицо. Шестнадцать. Ребёнок. Взрослая. Неглупая. Преданная. Если к её годам мозгов нет – то и не будет. А если есть…

– Мерит.

Он произнёс её имя, и она, как всегда, внутренне вздрогнула. Для фараона помнить имя служанки – милость. Постоянно его употреблять – неслыханная честь.

– У меня есть важное поручение для тебя. Дело, требующее твоего сердца и глаз.

Он сделал паузу, глядя прямо на неё.

– Могу ли я на тебя рассчитывать?

Вопрос ударил её, как удар весла по воде. Воздух вырвался из её лёгких беззвучно. Фараон… рассчитывает? На неё? Не приказывает, а спрашивает о доверии? Это было выше её понимания, страшнее любой кары. Она низко поклонила голову, скрывая лицо, перекошенное от смятения.

– Я – твоя тень, владыка. Где ступит твоя нога – там и я. Рассчитывай.

– Поднимись. Я должен видеть твоё лицо, – сказал Дмитрий. Его голос потерял оттенок повелителя, в нём появилась странная, непривычная серьёзность. – То, что я скажу сейчас, – шенш хемемет, величайшая тайна. Она должна умереть в тебе. Поклянись мне. Не богам. Мне.

Мерит подняла голову. Глаза её были огромными. Она медленно, почти ритуально, поднесла руку к губам, а затем приложила ладонь к своему сердцу. Жест означал: «Мои уста будут закрыты, тайна останется в моём сердце». Она не произнесла ни слова. Этого было достаточно.

Дмитрий глубоко вдохнул. Момент истины.

– Ты знаешь, что я многое забыл после того дня, когда колесница перевернулась. Это правда. Мир был пустым. Я не помнил своего имени.

Он видел, как она кивает, это было общим знанием.

– Но есть и другая правда, о которой не знает никто. Когда моя ка – душа – отлетела от разбитого тела, она не пошла в Дуат, к суду Осириса. Она… поднялась выше. К самой ладье Ра.

Мерит замерла, не дыша. Её взгляд стал остекленевшим, полным священного ужаса.

– Я видел солнце не с земли. Я видел его изнутри. Я плыл с ним по небесному Нилу, над горами, которые являются краем мира, над бездонными водами Нун. И бог… Ра… коснулся моего сердца. Он не вернул мне старые воспоминания. Он дал мне другое знание. Знание, которого нет у людей. Знание о мире, который простирается далеко за пределы Чёрной Земли, за великое море, за горы, где рождаются реки.