Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 11)

Он медленно поднялся. Слуги встрепенулись. Старшая служанка сделала шаг вперёд, её взгляд вопрошал: «Куда изволите, владыка?». Дмитрий игнорировал её. Он сделал несколько шагов – сначала неуверенных, потом твёрже – к высокому арочному проёму, за которым виднелся солнечный свет и зелень. Это был выход во внутренний сад.

Никто не остановил его. Когда он переступил порог, за его спиной раздался лёгкий шорох – слуги и стража бесшумно двинулись следом, сохраняя почтительную дистанцию.

Сад оказался не клумбой, а целым микро-миром. Дорожки из белого щебня вились между аккуратно подстриженными финиковыми пальмами и сикоморами. В центре бил фонтан в виде лотоса, из которого вода по системе глиняных желобов растекалась к клумбам с ярко-синими и жёлтыми цветами (неужели васильки и какие-то местные маки?). Воздух гудел от пчёл и пах мёдом, водой и нагретым камнем. Всё было неестественно идеально, как диорама в музее. Дмитрий шёл, чувствуя на своей спине десятки глаз. Он подошёл к невысокой каменной ограде.

За ней открывалась панорама.

Сначала он увидел ещё ярусы садов, спускающиеся террасами по склону. Потом – огромный, прямоугольный бассейн, размером с несколько футбольных полей, в который впадал широкий канал, по зеркальной глади которого скользили ладьи с алыми парусами. По берегам сновали сотни крошечных фигурок.

А потом его взгляд поднялся выше, и дыхание перехватило.

На противоположной стороне бассейна, за высокой стеной, вздымался грандиозный храмовый комплекс. Десятки, сотни колонн, каждая толщиной с вековой дуб, поддерживали гигантские каменные плиты. Они были раскрашены в ослепительные цвета: охру, лазурь, киноварь. Между колоннами мелькали процессии – вереницы людей, несущих какие-то носилки, сосуды, щиты. Над всем этим царили два исполинских пилона – сужающиеся кверху башни с развевающимися на флагштоках длинными полотнищами. И за ними, уходя в голубую дымку зноя, виднелись вершины ещё более грандиозных сооружений. Это был не отдельный дворец. Это был целый священный город, высеченный из камня и вправленный в ландшафт.

Но и это было ещё не всё. Дмитрий повернул голову и увидел, что его дворец – лишь одно крыло в череде строений, тянущихся вдоль длинной, прямой аллеи сфинксов. Каменные львы с человеческими лицами, окрашенные в пёстрые цвета, стояли по обе стороны дороги, уходящей к горизонту. И по этой аллее, как муравьи, двигались тысячи людей.

Одни, согнувшись под тяжестью корзин с камнями, шагали в ритме, отбиваемом надсмотрщиком с палкой. Другие, одетые в белые схенти, несли на плечах брёвна кедра. Третьи, в более дорогих одеждах, шли неспешными группами, о чём-то споря. А между ними, чеканя шаг, проходили отряды воинов. Бронзовые наконечники их копий сверкали на солнце сплошной искрящейся гребёнкой. Щиты, покрытые кожей, отбрасывали тяжёлые тени. Их было не двадцать, не сто. Их были сотни. И всё это – шум, движение, масштаб – было лишь маленькой, видимой с балкона, частью гигантского организма.

В голове Дмитрия, которая уже несколько дней была ареной для паники и абсурда, вдруг воцарилась ледяная, кристальная ясность. Все мелкие сомнения, все теории о «розыгрыше» или «сектантах» рассыпались в прах под тяжестью одного простого наблюдения: масштаб.

Это была непостижимая, астрономическая трата ресурсов. Декорации такой величины и детализации? Тысячи статистов, каждый из которых идеально вписан в свою роль раба, ремесленника, писца, воина? Костюмы, оружие, архитектура, логистика… Ради чего? Ради того, чтобы обмануть его, Дмитрия Бузыча, студента-недоучку с птичьими правами из провинциального российского вуза? Это было абсолютно иррационально. Экономически, технологически, логически невозможно. Никакие родители, никакое ТВ-шоу, никакая секта не потянули бы такого. Это был бы проект масштаба национального государства. И всё это – ради него? Нет. Закон сохранения энергии и здравый смысл восставали против такого безумия.

Оставалось два варианта, оба одинаково чудовищные.

Вариант первый: Он сошёл с ума. Настоящий, клинический психоз. Его мозг, не выдержав отравления, стресса и жизни на износ, создал эту галлюцинаторную реальность невероятной сложности. Он лежит в психушке, затянутый в смирительную рубашку, а всё, что он видит и чувствует, – плод работы повреждённого нейронного ансамбля.

Вариант второй: Это реальность. Невероятная, невозможная, нарушающая все известные законы физики реальность. Он каким-то образом переместился в пространстве и времени и оказался в теле молодого фараона Древнего Египта. Тутанхамона.

Дмитрий стоял, впиваясь пальцами в каменный парапет балкона, и его ум, тот самый технический, скептический ум, начал сравнивать гипотезы.

За психическое расстройство говорило:

Собственное недавнее состояние (отравление, потеря сознания).

Абсурдность происходящего с точки зрения известной науки.

За реальность говорило:

Тактильность и боль. В галлюцинациях, даже самых ярких, редко бывает такая физиологичная, постоянная, разнообразная боль – в рёбрах, в голове, в мышцах от непривычных поз. Запахи (кедр, ладан, пот, миндальное масло) были слишком сложными и устойчивыми.

Непротиворечивость системы. Мир вокруг жил по своим внутренним, жёстким законам. Ритуалы, иерархия, технологический уровень (медь, камень, отсутствие железа) – всё складывалось в единую, непротиворечивую картину. Его мозг, даже больной, вряд ли смог бы сгенерировать такую сложную, исторически достоверную симуляцию, не зная тонкостей.

И главный, решающий аргумент: МАСШТАБ И БЕЗЛИЧНОСТЬ. Безумие эгоцентрично. В его кошмаре он был бы в центре вселенной. Здесь же он был лишь частью, причём частью, на которую почти не обращают внимания, кроме как для исполнения ритуалов. Весь этот гигантский город жил своей жизнью. Рабы таскали камни не для него. Воины маршировали не перед ним. Это был самостоятельный, дышащий организм. Его безумие не могло быть настолько… скромным.

Оба варианта были ужасны. Но логический вес второго постепенно перевешивал. Если это галлюцинация – он бессилен, заключён в своём черепе. Если это реальность… то у него есть поле для действий. Пусть крошечное, пусть смертельно опасное.

И это привело его к простому, практическому выводу: стратегия действий в обоих случаях идентична.

Осторожно наблюдать. Собирать данные. Картировать окружение, запоминать лица, титулы, распорядок. Искать слабые места в системе, источники информации, потенциальные угрозы.

Помалкивать. Его речь – смертельный риск. Любое неверное слово, любой странный звук выдают чужеродность. Молчание можно списать на травму, на состояние шока. Молчание – его лучший щит.

Учить язык. Это первостепенная задача. Без языка он слеп, глух и нем. Он должен начать считывать его из контекста, запоминать часто повторяющиеся слова, связывать их с действиями и предметами.

Создать алиби. «Амнезия после травмы» – идеальное прикрытие. Оно объясняет его растерянность, незнание обычаев, даже частичную потерю речи. Это даст ему время. Самое ценное, что у него есть.

Он стоял на балконе, а в его голове, среди руин старой жизни, уже выстраивался план выживания. Страх никуда не делся. Он превратился из панического визга в постоянный, низкочастотный гул на заднем плане – фон, с которым придётся жить. Но поверх этого страха теперь работал мозг.

Он увидел, как внизу, у подножия пилона, группа писцов что-то оживлённо обсуждала, тыкая пальцами в свиток. «Сначала базовые глаголы: идти, есть, пить, дать, принести», – подумал он. «Потом названия предметов: вода, хлеб, одежда, оружие. Потом имена и титулы».

Дмитрий медленно разжал пальцы, оставив на нагретом камне парапета влажные отпечатки. Он сделал последний глубокий вдох воздухом, пахнущим пылью, цветами и далёким дымом кузниц. Затем развернулся и, не глядя на свиту, жестом, полным новой, показной уверенности, велел себя нести обратно в покои. У него была работа. Ему предстояло заново родиться. На этот раз – сознательно, расчётливо и молча. Времена пьяного студента Дмитрия Бузыча окончились. Начиналась эпоха фараона, который должен был научиться править, чтобы выжить. И первый урок начался прямо сейчас, с изучения алфавита этого жестокого и великолепного мира.

Глава 4

Слабость накатила внезапно, как прибой изнутри. Дмитрий стоял в саду, пытаясь осмыслить масштаб раскинувшегося перед ним каменного царства, когда мир вдруг потерял плотность. Звон в ушах, знакомый по тем утрам, когда тело, отравленное дешёвым пойлом, мстило за бессонную ночь. Ноги стали ватными. Он инстинктивно вцепился в шершавый, живой ствол финиковой пальмы, оставив на коре белые от напряжения отпечатки пальцев.

Рядом вспыхнула тихая, отточенная паника. Не крик, а сдавленный выдох служанки. Ещё мгновение – и перед ним, бесшумно опустившись на мелкий белый щебень, замерли на коленях двое носильщиков. Их полированное кресло из тёмного кедра уже ждало, протягивая поручни, как руки. Они не смотрели на него. Их взоры были прикованы к земле у его сандалий, но всё их существо было напряжено, как у псов, улавливающих малейший жест хозяина.

Дмитрий, всё ещё держась за дерево, грузно опустился в кресло. Мгновенно, без толчка, он оторвался от земли. Его понесли обратно, в прохладную тень колоннад, а служанка бежала впереди, её голос, теперь звонкий и повелительный, расчищал путь: «Дорогу Владыке! Солнце опалило его!»