Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 8)

От ответа зависело, будет ли его следующее утро началом скрытой войны или мучительной попытки вжиться в роль, которой он не знал и не хотел.

Когда почти наступило утро, сознание Дмитрия, измождённое шоком, болью и нескончаемым внутренним диалогом, не выдержало и погрузилось в сон. Не в спасительное забвение, а в тревожный, обрывочный кошмар наяву, где прошлое перемешалось с отчаянием.

Сны приходили волнами, липкими и неотвязными.

Вот он бежит по длинному, знакомому до боли институтскому коридору, паркет скрипит под кроссовками. В руке – зачётка, в голове – каша от вчерашнего «Янтарного». Он опаздывает на лекцию по термодинамике, но дверь в аудиторию 312 перед самым его носом захлопывается. Из-за стекла на него смотрит суровое лицо пожилой преподши Хрущёвой. Она не говорит ничего, просто качает головой и указывает пальцем на его собственную, небритую, помятую физиономию, отражённую в стекле. «Пьяный, Бузыч, – будто бы говорит её взгляд. – Место пьяных – не здесь». Он стучит в стекло, но звук глухой, будто он под водой. Лекция идёт без него.

Картинка дергается, перематывается. Вот он уже стоит, ссутулившись, перед столом того же преподавателя. Сессия. В зачётке – зияющие пустоты. Он не заискивает, нет. Он клянчит. Его голос, противный даже ему самому, бормочет что-то о «семейных обстоятельствах», о «ночных сменах», о том, что «обязательно всё выучу». Преподаватель молча смотрит на него поверх очков, и в этом взгляде нет ни гнева, ни презрения. Только усталое, профессиональное разочарование, словно он видит перед собой не человека, а типовой брак на конвейере.

Снова скачок, звуки техно. Дискотека в каком-то клубе. Он пытается заговорить с девчонкой из другого универа, с которой до этого целый час обсуждал «Гарри Поттера» и покупал ей не дешёвое пиво. Теперь она смотрит на него пустыми, стеклянными глазами, а потом поворачивается спиной, её плечо резким, чётким движением отстраняется от его протянутой руки. Жест без слов: «Отстань. Ты – никто». Унижение обжигает горче перцовки.

И тут – провал в глубину. Глубокое, пыльное детство. Он, маленький, в ватных штанах, бежит по незнакомой улице, задыхаясь от страха и странного восторга свободы. Он сбежал из детского сада. Зачем? Уже не помнит. Помнит только всепоглощающий ужас, когда понял, что потерялся, и как потом, среди чужих ног и автомобильных фар, его нашла заплаканная воспитательница. Тогда он впервые ощутил ледяной укол последствий своего необдуманного поступка.

Пьянка. Гулянка. Лица. Андрей, ссутулившийся над гитарой, которую никогда толком не учился играть, но всегда брал с собой «для антуража». Олег, красный от одной рюмки, горячо что-то доказывающий о преимуществах жидкостных ракетных двигателей перед твердотопливными. Степан, наблюдающий за всем этим с балкона, с сигаретой и своим вечным, нечитаемым спокойствием. Егор, уже размашисто жестикулирующий, повествующий о новой «схеме». Они были хорошими парнями. Не глупыми. Где-то внутри, под слоем цинизма и усталости, в каждом тлела своя, особенная искра инженерной мысли, любопытства к устройству мира. Но ко второму, от силы к третьему курсу эта искра почти у всех начала затягиваться пеплом глубокого, горького разочарования.

Им на первых же лекциях показывали слайды с «Союзами», с Гагариным, с могучими цехами заводов. Рассказывали про былые победы. А потом выходили на практику – в те же цеха заводов, которые ещё дышали, или на кафедры, где оборудование не менялось со времён Королёва. Они видели разрыв между легендой и реальностью. Видели, как их будущие начальники, талантливые инженеры, коптят небо над чертежами модернизации тридцатилетних агрегатов, потому что денег на новое нет, а заказы – копеечные. Там, в прошлом, были вызовы, достойные титанов, и ресурсы, чтобы эти вызовы победить. Здесь и сейчас был медленный, бесславный закат.

Почему-то особенно ярко, в самых мельчайших деталях, снился момент поступления. Дмитрий снова стоял перед огромным стендом в фойе института, залитом липким летним зноем. Его палец, слегка дрожащий, скользил по спискам. Фамилии, баллы… Его фамилия. Бузыч Д.А. Рядом – балл. Полупроходной.

Это слово било по нему тогда, как обухом, и било сейчас, во сне. Полупроходной. Это значило, что места для него нет. Что первый семестр он будет учиться на птичьих правах. Вольнослушатель. Призрак. Он будет сидеть на лекциях, но официально студентом станет только после первой сессии, если сдаст её на «хорошо» и «отлично». И только тогда его зачислят приказом задним числом. Это был унизительный статус, постоянное напоминание: «Ты здесь на шатких основаниях. Ты – почти чужой».

И снова откат во времени. За несколько месяцев до того рокового экзамена. Он, ещё школьник, пришёл в тот же вуз на пробное тестирование для абитуриентов. Результат был плачевным. Горьким. Откровением. Школа, с её вечными «проходными» темами и учителями, давно махнувшими на всех рукой, не дала ему нужных знаний. Он вышел из аудитории с ощущением, что его обманули. Что его 17 лет жизни потратили впустую.

И тогда в нём что-то щёлкнуло. Не ярость, а решимость. Если школа его подвела, он всё сделает сам. Он взял учебники. Начал не с десятого класса. Он откатился на несколько лет назад, туда, где у него образовалась первая пробоина в фундаменте. И пошёл, сутки напролёт, страница за страницей, задача за задачей, навёрстывая. Он превратил свою комнату в бункер, завесил стены формулами, заставил родителей нанять репетиторов – не для «натаскивания на выпускные и вступительные экзамены», а для того, чтобы с нуля выстроить здание понимания. Математика перестала быть набором заклинаний, физика – сборником фокусов. Они стали языком, на котором можно описать мир. Труд был каторжным, почти безумным. Результат ошеломил всех: троечник и прогульщик за несколько месяцев закончил школу с аттестатом, где сияли одни четвёрки и пятёрки. Учителя, которые ещё вчера ставили ему «автоматом» тройки, лишь бы не видеть, смотрели на него, как на пришельца.

Но этого почти не хватило. Почти. «Полупроходной». И весь первый семестр он снова стал «заучкой», тем самым серым, невыносимо упорным вольнослушателем, который не пропускал ни одной пары, сидел на первых рядах и дотошно переспрашивал. Он это сделал. Он прорвался. Его зачислили.

А потом… потом началась «весёлая» студенческая жизнь. Та самая, которая в итоге привела его на лавочку с «Янтарным» и секретным полтинником. Но нельзя было сказать, что он и его одногруппники не учились. Полные тупицы, те, кому было абсолютно неинтересно, как устроена вселенная, отсеивались сами собой уже после первой или второй же сессии, многократно завалив экзамены по начертательной геометрии или сопромату. Чтобы учиться на инженера-ракетчика, нужно было обладать специфическим сознанием. Любопытством к «как оно работает» на молекулярном, на физическом уровне. Без этого смысла не было. Зачем мучиться, если сейчас в этом образовании не было и тени былого престижа, не было обещания великих свершений? Была серая, неуверенная перспектива. Проще, логичнее, престижнее было стать юристом, экономистом, «менеджером». Их путь был иррациональным. Путь последних романтиков, заблудившихся не в том времени.

И они, даже своей разудалой компанией, выработали свой ритуал выживания. За две-три недели до сессии они запирались у кого-нибудь на квартире. У Дмитрия, у Степана. И начиналась другая работа. Не весёлая. Аскетичная, напряжённая, почти монашеская. Они тупо, сутками, на голом кофеине и дешёвых пельменях, навёрстывали всё упущенное за семестр веселья. Конспекты, учебники, типовые расчёты летали по комнате. Кто-то объяснял тому, кто проспал тему. Совместными усилиями они собирали пазл знаний, который в одиночку уже было не осилить. Преподы от этого вешались – к ним за несколько дней до окончания зачётной недели являлась эта ватага, с покрасневшими от недосыпа глазами, но с полным комплектом решённых типовых, наскоро сляпанных курсовых, докладов… Они брали не качеством, не глубиной, а напором и объёмом. Они ставили систему в тупик своим наглым, отчаянным трудоголизмом в сжатые сроки. Это была их тактика. Их способ выжить в мире, который больше не нуждался в их мечтах, но всё ещё выдавал дипломы.

Во сне эти сцены мелькали, как обрывки старой, потёртой киноплёнки. Лица, формулы, пустые бутылки, залитые светом настольной лампы чертежи, смех, переходящий в кашель от усталости… Всё это было его жизнью. Его школой выживания. Школой, которая научила его главному: когда сталкиваешься с невозможной задачей, нужно откатиться к основам, построить план и биться головой об стену, пока она не даст трещину. Или пока не треснешь сам.

И теперь, в полусне, на границе двух реальностей, эти уроки прошлого начали тихо, исподволь, проникать в настоящее. Беспорядочный ужас начал кристаллизоваться во что-то иное. Ещё не в план. Но в привычку мысли. Привычку инженера, оказавшегося в неисправном, страшном, но, возможно, поддающемся изучению механизме под названием «Древний Египет».

Дмитрий проспал почти сутки, провалившись в беспамятство, как в глубокую, тёмную воду. Его разбудил резкий, пронзительный крик – не птичий, а какой-то металлический, дерзкий. Уа-а-а! Уа-а-а! То ли павлин, то ли какая-то незнакомая тварь за окном возвещала рассвет.