Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 7)

Для Дмитрия этот кивок стал последним гвоздем в крышку гроба его старой реальности. Он не моргая смотрел на врача десять секунд – целую вечность. В его глазах отражались не колонны и не тени, а калейдоскоп абсурда: бутылки «Янтарного» на лавочке, сопло Лаваля в конспекте, золотая маска из телепередачи, строгий взгляд профессора Семёнова. Всё это наложилось друг на друга, спрессовалось в одну нелепую, чудовищную картинку.

И тогда из его горла вырвался звук. Сначала это был хрип, потом сдавленный всхлип, а затем – громкий, надрывный, истерический хохот. Он хохотал так, как не смеялся никогда, сотрясаясь всем телом, пока приступ смеха не вызвал резкую, режущую боль в груди и тупой удар в затылке. Он закашлялся, слезы выступили на глазах, но смех не унимался, превратившись в болезненное удушье.

– Ре-ребята… – прохрипел он сквозь смех и кашель, глядя в потолок, – это уже не смешно…

Он говорил это в пустоту, будто обращаясь к Андрею, Степану и Олегу, будто они всё ещё могли быть где-то рядом, за кулисами этого кошмара. Потом его взгляд снова нашел врача. Ярость и бессилие нашли новый выход.

– Вис ис щит! – выпалил он на ломаном, отчаянном английском, последнем языке «цивилизации», который пришёл ему в голову. – Ай эм нот ступпед! Ю а бастерс! Я… Ай эм инжинир! Рокет ингайн! Вот ю толк ми… зис из крази! (Это дерьмо! Я не идиот! Вы ублюдки! Я инженер! Ракетный инженер! Что вы мне говорите… это бред!)

Он почти кричал, тыча пальцем в свою голову, потом разводя руки, изображая полёт ракеты, снова хватая себя за перевязанную грудь. Это было жалкое, беспомощное представление безумца.

– Дайт ми йор боос! Ай вонт ту спик виз хим! – продолжил он свою тираду, уже не в силах остановиться. (Дайте мне вашего босса! Я хочу говорить с ним!)

Его силы иссякли так же внезапно, как и появились. Дыхание сбилось, в глазах потемнело от боли и эмоционального истощения. Он посмотрел на застывших в почтительном ужасе людей – на врача, который смотрел на него теперь с оттенком профессиональной тревоги (явный признак повреждения разума), на припавших к полу служанок, на остолбеневшего стражника.

«Всё. Концерт окончен», – промелькнула последняя ясная мысль.

С демонстративным, детским презрением Дмитрий тяжело перевернулся на бок, спиной к стоящим на коленях. Он натянул на себя тонкое льняное покрывало, укрывшись с головой, как ребёнок, прячущийся от монстров в шкафу. Из-под ткани донёсся его глухой, сдавленный голос, обращённый уже явно к самому себе или к невидимому зрителю этого абсурда:

– Я не буду. Участвовать. В этом спектакле.

В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только его прерывистым, тяжёлым дыханием из-под простыни. Люди на полу не решались пошевелиться. Врач медленно поднялся с колен, его лицо было озадачено и серьёзно. Перед ним лежал не просто раненый человек. Перед ним лежала загадка, покрытая тайной, болью и явным безумием. И разрешать её предстояло ему. Он сделал едва заметный знак рукой служанкам: «Оставайтесь. Следите». А сам, в сопровождении ученика и стража, тихо вышел, чтобы доложить – не о физическом состоянии фараона, а о состоянии его разума. Дело принимало совсем иной, гораздо более опасный оборот.

Все, кроме молодой служанки, вышли. Тяжёлый полог упал за ними, отсекая мир. Дмитрий лежал, укрывшись с головой тонким льняным покрывалом. Под ним пахло солнцем, глиной и чуть сладковатой пылью – запахом белья, сушёного на жарком ветру, а не стирального порошка.

«Прекратить этот фарс. Просто не участвовать», – эта мысль была твёрдой, как гвоздь.

Он мог отказаться от общения. Молчать. Объявить голодовку. Бунт пассивного сопротивления, как он читал у того же Жюля Верна про узников. Когда силы вернутся – попытаться сбежать. Сначала – разведка. Проверить границы своей клетки. Выбраться на этот «двор», осмотреться. Передать сигнал бедствия. Если есть хоть клочок неба – можно выложить SOS камнями, поджечь что-нибудь заметное… Мысли лихорадочно проносились, натыкаясь на стены страха.

«Не перестараться. Неизвестно, кто стоит за всем этим. Не доктора и актёры…» Под льняной тенью его лицо исказила гримаса. «Культисты? Сектанты? Фанатики какой-нибудь мистической хрени? Возьмут и прибьют нафиг, как назойливую муху. Или бросят в яму. Или начнут пытать, выпытывая, какой я «демон» и куда делся их настоящий… кто бы он ни был».

Страх был кислым и густым, как та рвота от непонятной водяры. Он заставлял мозг метаться, искать хоть какую-то опору.

«Может, подыграть? Притвориться… кем они меня считают? Начать говорить на их языке, выучить пару фраз? Но это путь в их систему. Попадёшь – не выберешься. Игру на обострение, на побег, можно начать в любой момент. Но если сорваться – пути назад не будет. Тогда – яма. Или костёр. Значит, пожар – отмена. Слишком заметно. Побег… Побег возможен, но нужна информация».

Его инженерный ум, привыкший к разнообразным задачам, начал выстраивать план разведки.

Определить уровень наблюдения. Есть ли камеры? Вряд ли. Но посты охраны? Наверняка. Та мускулистая туша с палкой была не для красоты.

Нужно выйти наружу. Увидеть, где он. Город? Селение? Изолятор в пустыне?

Ресурсы. Что можно использовать как оружие? Инструмент? Что съедобно, кроме их травяных отваров?

Он почти до рассвета размышлял в этой льняной темноте, прислушиваясь к звукам. Где-то далеко, за стенами, слышалось однообразное, ритмичное поскрёбывание – точили ли что-то, или это был звук какого-то примитивного станка. Изредка – приглушённые шаги и голоса за пологом. Служанка не шевелилась, но он чувствовал её присутствие, как чувствуют чужой взгляд в затылок. Она была стражем его молчания.

И иногда, прорываясь сквозь паутину страха и планов, в его голову приходила абсурдная, «весёлая» (в самых чёрных кавычках) мысль:

«А вдруг… я и правда умер? В той хате, в своей блевотине. И всё это… не розыгрыш. А что-то вроде… реинкарнации? Переноса сознания?»

Он тут же отгонял её, как навязчивую мошкару. Это было слишком. Это было из области того, чем он никогда не увлекался – фэнтези, эзотерики, дешёвой мистики. Его мир был миром строгих линий. Его любимыми авторами были англоязычные писатели «Золотого века» научной фантастики 40-70-х годов: Азимов с его чёткими Тремя Законами, Кларк с величественной, но познаваемой космической инженерией, Хайнлайн с его социальным инжинирингом. Там были роботы, звездолёты, парадоксы времени, но не было этого. Не было внезапных воплощений в тела фараонов. Это была не научная фантастика. Это было что-то другое. Что-то, к чему его разум, воспитанный на интегралах и сопротивлении материалов, оказался катастрофически не готов.

Дмитрий не был готов принять главное: что он мог умереть. В двадцать с небольшим. Не героем, не на испытаниях нового двигателя, а тупо, по-свински, от палёной водяры в дешёвой съёмной однушке. Что все его планы – диплом, который всё равно купили бы или списали, работа в КБ (мифическая), мечта когда-нибудь своими руками собрать хоть маленький, но настоящий ракетный двигатель – все эти схемы с множеством неизвестных полетели к чёртовой матери. Исчезли. Как пузырьки в том самом «Янтарном».

Вместо них… Египетский царь. Тутанхамон.

Глава 3

Он заставил себя вспомнить. Школьная программа. Музейные открытки. Фильмы по телеку. Тутанхамон – мальчик-фараон. Умер молодым. Причина смерти – загадка (перелом, малярия, убийство). Его гробницу нашли в начале прошлого века, почти нетронутой, с сокровищами. Это было в… в Долине Царей. Значит, если это он, и если это реальность, то он сейчас в Фивах? Или в Мемфисе? Дмитрий сжал веки под тканью, пытаясь выудить из памяти цифры. Эпоха. Бронзовый век. Железа ещё нет? Или только начинают использовать метеоритное? Греки в это время… да, дикари. Микенская культура ещё в зачаточном состоянии. Основные цивилизации – Египет, Месопотамия (шумеры, аккадцы, потом вавилоняне), Хеттское царство где-то в Малой Азии. В Китае – династия Шан, вроде бы. Индская цивилизация, возможно, уже в упадке. Это был мир богов, жрецов, рабов и меди, закалённой в примитивных горнах. Мир, где колесница была вершиной военной технологии, а письменность – магическим искусством, доступным единицам.

Он, Дмитрий Бузыч, студент-недоучка из Казани 2005 года, со своими обрывочными знаниями физики, химии и истории из учебников, оказался в теле правителя этого мира. Правителя, который, согласно истории, должен вскоре умереть.

Это осознание было не паническим, а леденящим. Оно вползло в него медленно, как холодная вода, заполняя все пустоты, оставленные страхом и гневом. Он лежал неподвижно, и ему казалось, что он чувствует тяжесть этого знания в каждой клетке. Он не хотел этого. Но факты, как детали неопровержимого уравнения, начинали сходиться: неизвестный язык, архитектура, одежды, имя, наконец. Отрицать это дальше значило сойти с ума по-настоящему.

Под покрывалом стало душно. Дмитрий медленно, чтобы не привлечь внимания служанки, приоткрыл край ткани и вдохнул прохладный ночной воздух комнаты. В щель он увидел слабый серый свет, пробивающийся через высокие окна. Рассвет. Ночь бессмысленного планирования и паники заканчивалась. Наступал новый день. День, в который ему предстояло сделать первый шаг. Не к побегу. А к пониманию. Кто он здесь? Какие у него возможности? Какие – угрозы? И главный вопрос, от которого зависело всё: знают ли они? Знают ли эти люди, что в теле их фараона проснулся чужой, потерянный дух из будущего? Или для них он просто Тутанхамон, очнувшийся после удара с повреждённым рассудком?