Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 6)

Вслед за ними, словно тени, проскользнули служанки. Первая – та самая девушка, с глазами, полными ужаса. Следом – вторая, постарше, лет двадцати пяти. Её движения были спокойнее, осанка – увереннее, а во взгляде, помимо служения, мелькнула секундная, острая оценка ситуации. Её тёмные волосы были убраны сложнее, в них блеснула простая серебряная заколка.

Вслед за женщинами в проём втиснулся мускулистый парень в коротком облачении из толстой кожи, перехваченном широким поясом. Его торс и руки были покрыты ритуальными татуировками в виде солярных дисков и глаз Гора. В руке он сжимал длинную, полированную палку из твёрдого дерева – скорее символ статуса и инструмент для поддержания порядка, чем настоящее оружие. Это был стражник. Его нахмуренный взгляд метнулся по углам, прежде чем зафиксироваться на лежащем Дмитрии.

Все они, как по команде, мгновенно склонили головы. Врач, держа сумку у груди, проговорил торопливо и почтительно, его голос дрожал от волнения:

– Хери-иб, иу-сен-ек? Иу-и-ен ан! (Господин, ты звал? Мы пришли, чтобы служить!)

Дмитрий на пару секунд впал в ступор, глядя на эту внезапно собравшуюся делегацию. А потом терпение лопнуло. Вся накопившаяся ярость, страх и беспомощность вырвались наружу хриплым, но громким криком, который разорвал благоговейную тишину:

– Чё за хуйню вы тут устроили?! Где я, блять?! Какого хрена?! Я не согласен участвовать в этом вашем бреде! Я не подписывал никаких бумаг! Дайте мне позвонить! Родителям! Послу! В милицию! В ФСБ! Вы меня похитили, суки! Я требую нормальную больницу, вы меня какими-то травами поите! Я не согласен!

Реакция была мгновенной и ошеломляющей. Не понимая слов, но прекрасно считывая интонацию яростной, неконтролируемой агрессии и власти, люди в комнате рухнули ниц, как подкошенные.

Девушки, вскрикнув от ужаса, повалились на четвереньки и прижались лбами к прохладному каменному полу, застыв в абсолютной, трепетной неподвижности.

Стражник, от неожиданности и священного ужаса перед гневом «господина», пошатнулся, неуклюже сел на задницу, а затем, запутавшись в своей длинной палке, перевернулся на бок и застыл в неловкой позе на четвереньках, прижимая к полу своё «оружие».

Врач, в отличие от них, не рухнул, а плавно опустился на колени. Он склонил голову, но не лёг. В тусклом свете лотосовой лампы было видно, как он не просто покорно ждёт, а вслушивается. Его брови сдвинулись, на лице появилось не испуганное, а глубоко недоуменное выражение. Он ловил звуки, слоги, интонации этой дикой, неистовой речи.

Его молодой ученик, застыв на коленях рядом, из положения низкого поклона украдкой, с немыслимым для слуги изумлением, поднял глаза на Дмитрия. В его взгляде был не просто страх, а жгучее любопытство и потрясение: «Что это за язык? Кто этот человек, что извергает такие странные, резкие звуки?»

Дмитрий замолчал, выдохшись и окончательно изумлённый такой тотальной, физической реакцией. Его крик повис в воздухе, а затем растворился, оставив после себя лишь тяжёлое дыхание самого Дмитрия и абсолютную тишину от лежащих на полу людей.

– Чё за театр… – прохрипел он уже тише, почти себе под нос, чувствуя прилив слабости. – Чем-то меня накачали, блин… За это ответите… Я на вас… заявление…

Он выдохся и тяжело откинулся на подушки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сцена замерла. Дмитрий тяжело дышал, уставившись в потолок. Девушки так и лежали, превратившись в каменные изваяния покорности. Стражник, краснея от стыда и напряжения, потихоньку, стараясь не шуметь, перевернулся с бока и принял «правильную» позу коленопреклонённого воина, уставившись в пол перед собой.

Тишину нарушил только лёгкий звук. Врач и его ученик, не поднимая голов, переглянулись. Взгляд старшего был вопросительным и озадаченным. Взгляд младшего – полным растерянности, но и азарта, как у ученика, столкнувшегося с неразрешимой загадкой.

Потом врач, не меняя позы, заговорил снова. Его голос был тихим, мягким, успокаивающим, но в нём сквозила твёрдая, почти отеческая настойчивость. Он говорил на том же непонятном языке, медленно и чётко, словно обращаясь к глухому или безумцу:

– Хери-иб, иен меду нетеру пер несу. Ии-рех ведж-меду-ен-кемет. Джед меджет? (Господин, мы не понимаем твоей речи. Это язык чужеземных племён, песчаных демонов или далёких морей. Говори, прошу, на языке Кемет [Египта]. Скажи, что тебе нужно?)

Он замолчал, подняв голову и глядя на Дмитрия не с покорностью раба, а с внимательностью учёного, столкнувшегося с уникальным и тревожным феноменом. Весь его вид говорил: «Я здесь, чтобы служить и лечить. Но то, что происходит с тобой, выходит за рамки обычной болезни. Помоги мне понять».

Дмитрий сделал глубокий вдох, чувствуя, как последние волны адреналина и ярости отступают, оставляя после себя ледяную, трезвую усталость. Крик не работает. Истерика – тоже. Он в клетке, где законы физические, похоже, действуют, а законы социальные – иные. Надо действовать иначе. Как на той автостоянке с гаишником: не кричать, а договариваться. Спокойно. Чётко.

Он перевёл взгляд на старшего врача – того, кто слушал, а не просто падал ниц. Тот явно был здесь главным, умнейшим. Дмитрий собрался с силами и начал говорить медленно, раздельно, вкрадчиво, как будто объяснял что-то очень важное невнимательному начальнику:

– Уважаемый… – он начал, пытаясь вложить в это слово весь возможный пафос уважения. – Мне… нужно… связаться. С родными. Или с начальством. С кем-то, кто мне всё объяснит. Где я? Что происходит? Почему я так перемотан? И почему болит затылок, рука и грудь?

Он даже попытался жестами проиллюстрировать: коснулся пальцем здоровой руки к виску, изобразил мнимый телефон у уха, показал на свои бинты и скривился, изображая боль. Он делал это уже спокойнее, но с настойчивостью загнанного в угол, но не сломленного человека.

Врач наблюдал за этой пантомимой с тем же сосредоточенным, аналитическим недоумением. Он видел попытку коммуникации, но смысл ускользал. Фразы Дмитрия были для него не связной речью, а потоком чуждых, диковинных звуков – стрекотом саранчи или рёвом далёкого неведомого зверя.

Когда Дмитрий закончил и умоляюще посмотрел на него, врач медленно выпрямился на коленях. Его лицо стало серьёзным, почти суровым. Он явно решил перейти от выслушивания к констатации фактов. Чтобы достучаться до помрачённого разума господина, нужно напомнить ему о реальности. Он заговорил снова – медленно, чётко, вбивая каждое слово, как гвоздь, в сознание больного, сопровождая речь простыми, понятными жестами:

– Хери-иб, Небхепрура, Уаэнра, Тутанхамон, Хека-Иуну-Шема… (Господин, Владыка проявлений Ра, Единственный Ра, Живой образ Амона, Повелитель Гелиополя [полная титулатура фараона])…

Он сделал почтительный жест рукой в сторону, где, как Дмитрий мог предположить, находился дворец или храм.

– …Ии-рех ведж-меду-ен-кемет. Кем мит-ен-уха-уа-сепеш. Ка-ен шесеп-ем-урет. Ка-ен хеджед-ем-са. Ии-ааб-ек хер-тепит-ен-джерет. Ии-ха-ек хер-иб-ен-джерет уа рет-ен-джерет.

(…Мы не понимаем твоей [новой] речи. Ты упал с боевой колесницы во время царской охоты на газелей в западной пустыне. Твоя голова встретилась с камнем. Твоя грудь и рука – с землёй. Благодаря милости богов и искусству врачей ты жив. Твоё сердце [разум] и твоё тело ранены.)

Врач сделал паузу, глядя прямо в глаза Дмитрию, пытаясь прочесть в них хоть каплю понимания, хоть тень воспоминания о том злополучном дне. Он говорил не просто как лекарь, а как официальное лицо, напоминающее члену царской семьи (или высокопоставленному лицу, в которого, судя по всему, вселялся Дмитрий) об обстоятельствах его «несчастного случая».

И в этот момент в сознании Дмитрия, наконец, грохнулось, как обвал.

Небхепрура… Тутанхамон…

Отдельные слоги складывались в знакомое, школьное, музейное, телевизионное имя. Тутанхамон. Мальчик-фараон. Золотая маска. Проклятие гробниц. Учебник истории за 5-й класс.

Всё, абсолютно всё – орнаменты, колонны, благовония, одежды, речь, поклоны, палка стража – всё это не было розыгрышем, не было тайной клиникой для богатых. Это не было даже просто «Египтом».

Это был Древний Египет. Настоящий. И он, Дмитрий Бузыч, был в теле кого-то, кого эти люди называли Тутанхамоном.

Это осознание было таким оглушительным, таким чудовищным, что у него просто отнялась речь. Он не закричал, не застонал. Он просто уставился на врача широко раскрытыми, абсолютно пустыми глазами, в которых отражалось мерцание лотосовой лампы и вся бездонная глубина невозможного, что вдруг стало реальностью.

Он был не в больнице. Он был в гробнице, которая ещё не стала гробницей. Он был в живом теле самого знаменитого мертвеца в истории.

Так. Стоп. Это невозможно.

Мысль ударила в виски, как молот. Дмитрий ткнул указательным пальцем себе в грудь, туда, где под бинтами ныли сломанные рёбра, и выдохнул одно-единственное слово, вложив в него весь свой скепсис, весь ужас и последнюю надежду на ошибку:

– Тутанхамон?

Он сделал предельно ясное, вопросительное лицо, которое он корчил, когда на рынке пытался понять, не обвешивает ли его продавец.

Врач, всё ещё стоя на коленях, увидев этот жест и услышав наконец-то не дикий рёв, а членораздельное (пусть и странно произнесённое) имя своего повелителя, с облегчением и почтением утвердительно закивал. Это был простой, однозначный ответ: «Да, господин. Это ты».