Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 5)

Потом человек, который произнёс эту речь (жрец), подошёл к ложу. Его движение было неспешным, полным достоинства. Он мягко, почти отечески, прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Дмитрия, проверяя жар. Потом его пальцы скользнули к затылку, нащупывая что-то под кожей, и надавили чуть сильнее.

Острая, стреляющая боль, будто кто-то ткнул иглой прямо в основание черепа, заставила Дмитрия скривиться и невольно дёрнуться.

Жрец резко убрал руку, словно обжёгшись. Его спокойное, властное лицо внезапно нахмурилось. Он что-то довольно резко, отрывисто спросил у второго человека – того, что с сумкой (врача). Тот потупил взгляд, тихо, почти шёпотом, ответил что-то односложное, а затем быстро, виновато посмотрел на первого, более молодого мужчину.

Лицо первого помрачнело ещё сильнее. Он снова повернулся к Дмитрию, и его следующий вопрос, обращённый уже прямо к нему, прозвучал жёстче, требовательнее. Но в ответ – лишь пустой, уставший взгляд и тишина. Важный мужчина замер на секунду, его брови сошлись, а в глазах мелькнуло что-то сложное: разочарование, досада и, возможно, тень тревоги. Не дожидаясь больше ничего, он с лёгким, холодным поклоном повернулся и вышел из комнаты, его льняной схенти мягко зашуршал по полу.

Человек в белом одеянии (жрец) не ушёл. Он стоял неподвижно, и его долгий, пронизывающий взгляд изучал Дмитрия так, будто пытался прочесть невидимые знаки на его коже или увидеть тень души за глазами. Потом он медленно подошёл ко второму, к врачу, склонился к его уху и начал что-то говорить тихим, размеренным шёпотом, не сводя глаз с лежащего.

Тот внимательно слушал, кивая почти после каждой фразы. Когда жрец закончил и отошёл, врач с новой решимостью подошёл к Дмитрию. Он достал из своей грубой сумки несколько небольших предметов: продолговатые глиняные бутылочки с узкими горлышками. Они были покрыты изящным золотым орнаментом в виде волн и солнц, а вместо пробок их затыкали туго скрученные кусочки тонко выделанной кожи, завязанные шнурком. Выглядело это одновременно примитивно и дорого.

Врач взял со столика пустую чашу. Это была широкая, неглубокая чаша из обожжённой глины с гладким чёрным лощением внутри и геометрическим рисунком снаружи. Он налил в неё из глиняного кувшина чистой, прохладной воды. Затем, с сосредоточенностью алхимика, начал своё таинство: откупорил одну бутылочку, высыпал в воду щепотку зеленовато-серого порошка, который с шипением растворился, окрасив воду в мутный цвет. Из другой он добавил несколько капель густой, тёмной жидкости с резким, терпким запахом, вроде сосновой смолы с мёдом. Всё это он аккуратно размешал маленькой деревянной палочкой.

Затем он снова осторожно приподнял голову Дмитрия и начал вливать ему в рот этот микстур небольшими порциями, давая проглотить каждую.

Дмитрий наблюдал за этим, как за процедурой в другой реальности. Он решил не сопротивляться. «Какая разница, – пронеслось в голове. – Если хотят травить – затравят. Если лечить – ну, ок». Ему было откровенно пофиг. Внутри царила усталая, опустошённая апатия. Он снова перевёл взгляд на стену и продолжил считать полоски в орнаменте, лишь изредка морщась от горьковатого привкуса снадобья. Это было похоже на просмотр документального фильма по телевизору про какие-то древние ритуалы – интересно, чуждо, но не имеет к тебе прямого отношения. Главное – чтобы этот «фильм» поскорее кончился, и можно было снова отключиться.

Вязкий, пряный туман снадобий врача завернул Дмитрия в плотный кокон, из которого он сначала погрузился в глубокую, безвидную дрему, а потом и вовсе провалился в небытие.

Следующее пробуждение было иным. Оно пришло не с рассветом и не с болью, а с тишиной. Глухой, густой, нарушаемой только однообразным, назойливым стрекотом цикад за стенами. Ночь. Время призраков и сомнений.

В комнате царил полумрак, нарушаемый единственным источником света – глиняной масляной лампой в форме распустившегося лотоса. Она стояла на низком столике, и её крошечное пламя, питаемое оливковым маслом, отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Тот самый изысканный орнамент на стене теперь был поглощён тьмой, превратившись в смутные, нечитаемые рельефы.

У входа, затянутого тяжёлым пологом, в той же позе безмолвного, смиренного ожидания, стояла девушка-служанка. Её лицо было обращено к полу, профиль чётко вырисовывался в контровом свете от лампы. Она казалась статуей. Из коридора доносились редкие, приглушённые шаги, иногда – обрывки всё той же незнакомой, гортанной речи, звучавшей в ночи особенно зловеще и чуждо.

Именно эта тишина и эта неподвижная фигура стали катализатором. Разум Дмитрия, отдохнувший от шока и боли, начал работать с холодной, почти механической ясностью. Он начал перебирать гипотезы, как просчитывал когда-то варианты чертежей.

Вариант первый: кома, бред, сон. Самое логичное. Он отравился палёной водкой, его мозг умирает в реанимации, и это – предсмертный галлюциноз. Сомнение: Слишком реалистично. Болевые ощущения были настолько конкретны, тактильными были текстуры ткани, запахи кедра и ладана, сухость во рту после снадобья. В своих обычных снах он не чувствовал, как липнет к нёбу плавленый сырок «Дружба». Здесь же он чувствовал всё. Слишком много деталей, не свойственных сновидениям.

Вариант второй: розыгрыш, «скрытая камера». Родители, отчаявшись его «образумить», вложились в какой-то запредельно дорогой, жёсткий психологический спектакль. Сомнение: Слишком сложно и незаконно. Организовать такое в России – нереально. Фальшивые раны, декорации такого уровня, актёры, говорящие на наречии… и главное – реальное отравление. Ни один юрист не одобрит. Хотя… если они сговорились с его друзьями? Но Олег ни за что не стал бы участвовать в таком циничном фарсе. Да и Андрей с Егором – те ещё актёры. Не верю.

Мысль метнулась в другую сторону. Старик что-то говорил… «Амон-Ра». Это же египетский бог. Значит, Египет.

Вариант третий: реальность. Его, Дмитрия Бузыча, каким-то непостижимым образом перевезли в Египет. И он сейчас находится не в туристической Шарм-эль-Шейхе, а в какой-то глухой, консервативной деревне или частной, ультрадорогой клинике, где практикуют архаичные, «натуральные» методы лечения. Может, это такой специфический элитный санаторий для богатых чудаков, жаждущих «аутентичного опыта»? Русские туристы везде бывают. Может, это даже какое-то извращённое реалити-шоу? Выйдет сейчас из-за колонны ведущий в набедренной повязке и крикнет: «Дмитрий, это «Нажрались в говно»?! Ты выиграл сто тысяч, если проживёшь неделю без пива!» Сомнение: Опять эти раны. Они настоящие. Их лечат по-настоящему. Значит, травма реальна. И лечение – реально. Его родители – простые инженеры, им такое не по карману. Спонсор? Совмещение с шоу? Чушь собачья.

В голове, наконец, выкристаллизовалась первая здравая мысль, похожая на план действий. Надо прекратить этот балаган. Требовать. Звать. Кричать.

Он собрал воздух в избитые лёгкие, заставил голосовые связки напрячься.

– Эй! – хриплый, но вполне различимый звук разорвал ночную тишину.

Девушка у входа вздрогнула, как от удара, и подняла на него широко раскрытые глаза.

– Я требую… объяснений! – продолжал Дмитрий, силясь говорить громче и чётче, подавляя кашель. – Где я? Позовите… главного врача. Или того старика. Мне нужен… переводчик. Переводчик, понимаешь?

Он снова показал жесты: указал на себя, на неё, на рот, изобразил фигуру человека в одежде, похожей на ту, что был на вельможе.

Девушка смотрела с неподдельным, животным ужасом. Она не понимала ни слова, но понимала интонацию – требовательную, чужеродную, агрессивную. Она отпрянула к пологу, замерла в нерешительности.

– Консул! – выпалил Дмитрий последнее, что пришло в голову как символ связи с реальным миром. – Мне нужен консул Российской Федерации! Или посол! Рашен эмбасси! – повторил он на ломаном английском, тыча себя в грудь.

Это слово, «эмбасси», похоже, стало последней каплей. Лицо девушки исказилось паникой. Она резко развернулась, шмыгнула за полог и скрылась, её быстрые, лёгкие шаги почти сразу затихли в коридоре.

Дмитрий остался один в трепещущем свете лотосовой лампы. Внезапная тишина после его собственного голоса оглушила его. Он лежал и слушал, как в пустоте комнаты эхом отдаётся стук его собственного сердца. Он только что совершил первый активный поступок в этом мире. И результат был не обнадёживающим. Он не получил ответа. Он посеял панику.

«И что теперь?» – подумал он, уставившись в пляшущую на потолке тень, которая теперь казалась похожей на гигантскую, кривую птицу. «Ждать, пока придут не с лекарством, а с верёвками для буйнопомешанного?»

Ночь за стенами казалась бесконечно глубокой, а стрекот цикад – насмешливым, всевидящим хором.

Спустя короткое время, показавшееся вечностью, за пологом послышались быстрые, почти бегущие шаги. Не дожидаясь приглашения, в комнату впорхнул, как встревоженная птица, тот самый врач. Его лицо было бледным даже в тусклом свете.

За ним вбежал другой человек, помоложе, лет двадцати. На нём был простой, чистый схенти, но через плечо была перекинута такая же холщовая сумка с завязками – явно ученик или послушник. Его волосы были коротко острижены, лицо – открытое, с живыми, умными глазами, в которых сейчас читался испуг и предельная сосредоточенность.