Антон Хлопников – Тьма Египетская (страница 4)

«Отравился палёной водярой, – первая связная мысль прорезала туман. – Димон козёл. Притащил какую-то хуйню. Нахер я его ваще позвал… Лучше бы по домам разошлись. Чуть не помер… Как там пацаны? Писец… От родаков прилетит. Из хаты обратно в квартиру к родокам отправят, ещё и мозг будут выносить год…»

Он заставил себя оторваться от стены и медленно, с трудом повернул голову, оглядевшись. Мысли о вчерашнем мгновенно умерли, сменившись леденящим, тошнотворным недоумением.

Это была не больница. И уж точно не его квартира.

Он лежал в просторной комнате с высоким потолком, поддерживаемым двумя стройными, расписными колоннами из тёмного дерева. Свет лился откуда-то сверху – через высокие, узкие окна под потолком, затянутые тончайшей тканью, смягчавшей ослепительный утренний свет. Воздух был прохладным, сухим и пахнул кедром, ладаном и чем-то чуть сладким, вроде мёда.

Сама кровать была не просто кроватью. Вместо матраса – пружинящий, толстый тюфяк, набитый, судя по ощущениям, шерстью или пухом, застеленный тончайшим, почти невесомым льняным полотном. Он был накрыт до пояса лёгким, белым покрывалом, по краю которого шла та же сине-охристая вышивка, что и на стене – бегущие волны и цветы.

«Чё это за больница такая? Старая советская палата? В больницах лежал – ничего такого не видел… Где врачи? Медсёстры? Надо позвать…»

Инстинктивно он попытался крикнуть: «Эй!»

Но из горла вырвался только хриплый, беззвучный выдох. В горле стоял ком, а грудь при попытке вдохнуть глубже и говорить сжала тупая боль. Он посмотрел вниз и увидел, что его грудь плотно перевязана широкими полосами грубоватого, но чистого белого полотна – не советским бинтом, а чем-то вроде льняных лент. Правая рука, лежавшая поверх покрывала, тоже была в таких же перевязках от локтя до ладони и ныла глухой, ноющей болью – не как при переломе, а скорее как после сильнейшего ожога или глубоких царапин.

Тишина в комнате была абсолютной, если не считать далёкого, едва слышного жужжания – может, насекомых, а может, жизни за стенами этого странного, слишком красивого для больницы места. Дмитрий замер, пытаясь осмыслить увиденное. Ни мониторов, ни тумбочки, ни запаха лекарств. Только эти колонны, росписи, странная кровать и тишина, давящая своей нереальностью. И эта боль… не похожая на похмелье. Похожая на то, как будто его драли когтями.

На его хриплый выдох из глубины комнаты, словно из воздуха, появилась фигура. Это была молодая девушка, почти девочка, лет шестнадцати. Её тёмные волосы были гладко убраны в простую, но изящную прическу, а лицо, с миндалевидными глазами, подчеркнутыми тонкими линиями сурьмы, было сосредоточенно-спокойным. На ней было простое, но чистое платье из тонкого белого льна, доходившее до икр, на шее – скромное ожерелье из фаянсовых бусин в форме скарабеев. Она двигалась бесшумно, босыми ногами по прохладному полу.

Подойдя к ложу, она тихо полусклонила голову, сложив руки у груди, и проговорила мелодичным, но чуждым голосом:

– Иб, ун-нехем? (Господин, ты пробуждаешься?)

Дмитрий уставился на неё, пытаясь разобрать хоть что-то знакомое в этих звуках. Ничего. Полная абракадабра. Он попытался открыть рот, спросить: «Где я? Ты кто?» – но в груди всё сжалось острой болью, выжав лишь беззвучный стон и заставив его скривиться.

Девушка, не меняя выражения лица, мягко повернулась и быстрым, скользящим шагом направилась к высокому полукруглому арочному проёму в стене, занавешенному тяжёлой тканью густого, как кровь, красного цвета с вытканными золотыми узорами. Она на мгновение скрылась за ней, и он услышал её голос, снова заговоривший на том же непонятном языке, чуть громче и быстрее. Затем она так же бесшумно вернулась, вновь заняв место у кровати, и приняла смиренную позу, склонив голову и опустив взгляд.

«Чё за фигня… Я ваще ничего не понимаю. Сплю что ли? Глюки от водяры… Белочка на подходе…»

Но ощущения были слишком реальными. Боль, сухость. Во рту будто насыпали песка, горло кололо при каждом движении. Он снова попытался издать звук, но получился лишь хрип. Тогда, отчаявшись, Дмитрий поднял здоровую левую руку. Сначала он указал пальцем на свой рот, широко его открыв. Потом он сжал ладонь, изобразив, будто держит стакан, и поднёс её ко рту, делая вид, что пьёт, жадно глотая воздух.

Девушка мгновенно поняла. Она повернулась к невысокому столику из тёмного, полированного дерева на изогнутых ножках. На нём стояли странные сосуды: глиняный кувшин с узким горлышком, несколько небольших чаш из того же тёмного материала и один – блестящий, металлический, желтоватого оттенка (медь или бронза?), по форме напоминающий широкий, неглубокий кубок. Именно его она и взяла.

Она вернулась, осторожно поднесла прохладный металл к его губам. Дмитрий жадно, с хрипом, начал пить. Жидкость была тёплой, пахла травами – мятой, чем-то горьковатым и одновременно сладковатым, как мёд или финиковый сироп. На вкус – травяной чай с непонятными добавками. Он пил, торопясь, иногда давясь и пуская пузыри обратно в кубок, не в силах контролировать жадные глотки.

Сделав несколько больших глотков, он почувствовал, как обжигающая влага ударила в опустошённый желудок, а в груди отозвалась новая волна тупой, разлитой боли. Он закашлялся, отстранился от кубка и откинулся на низкую, твёрдую подушку, выбитый из сил этим простым действием. Жидкость принесла облегчение горлу, но мир от этого не стал понятнее. Он лишь теперь разглядел, что на запястье девушки, подающей ему питьё, тонко звенят браслеты из синих фаянсовых бусин. И в её глазах, полных почтительного внимания, не было ни капли знакомого ему выражения – ни медсестринской деловитости, ни человеческого любопытства. Только тихое, безличное служение. Это пугало больше всего.

Дмитрий решил сдаться. Сопротивляться бессмысленно. Он отключил попытки понять и просто уставился в стену. Его взгляд ухватился за геометрический орнамент – синие полосы на охристом фоне. Он начал механически считать вертикальные черточки в одном узоре. Получилось семь. Потом начал складывать их с горизонтальными. Потом пересчитал с другого конца комнаты – получилось восемь. Не сходится. Значит, ошибся. Начать заново. Семь… плюс четыре… И снова. Счёт стал якорем, единственной точкой опоры в этом тошнотворно-красивом бреде. Так прошло несколько минут, пока его не прервали шаги.

В комнату зашли трое мужчин.

Первый, лет тридцати-тридцати пяти, был одет с простой, но очевидной роскошью. Его льняной схенти (набедренная повязка) был ослепительно белым и тонкой работы, на груди сверкало массивное ожерелье из золотых пластин и лазуритовых бусин. Его лицо, гладко выбритое, было серьёзным и властным, взгляд – острым и оценивающим. Это был человек, привыкший повелевать.

Второй, лет пятидесяти, облачён был в длинное, простое белое одеяние. Его голова была чисто выбрита, а на шее висело тяжёлое, сложное ожерелье с изображением глаз и символов. Его лицо было аскетичным, а глаза смотрели не на Дмитрия, а сквозь него, будто видя иные миры. От него веяло холодной, отстранённой силой.

Третий, тоже немолодой, лет пятидесяти, но с живыми, внимательными глазами, был одет скромнее. Его схенти был чистым, но без изысков, через плечо была перекинута сумка из грубой ткани. В его манерах читалась практичность и сосредоточенность.

Именно третий быстро, но без суеты, подошёл к ложу. Он склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне и произнёс чётким, бархатистым голосом:

– Хери-иб, ун-нехем? Хау джерет? (Благородный господин, ты пробуждаешься? Как твоё состояние?)

Через пару секунд, не услышав ответа и увидев лишь пустой, сосредоточенный на стене взгляд Дмитрия, мужчина мягко коснулся его лба тыльной стороной ладони, проверяя жар. Потом его пальцы, лёгкие и опытные, начали осторожно касаться разных частей тела, сопровождая каждое прикосновение коротким вопросом:

– Им-едж? (Здесь?) – дотронулся до левого плеча.

– Им-едж? – коснулся здоровой руки.

– Им-едж? – мягко надавил на неповреждённые участки груди.

Дмитрий не реагировал, пока те пальцы не коснулись перевязанной груди и особенно правой руки. От прикосновения к повреждённой ткани и воспалённой коже под ней по телу Дмитрия пробежала волна острой, жгучей боли. Он невольно скривился, резко дернувшись.

Мужчина тут же убрал руки, как обжёгшись. Он быстро что-то проговорил, обращаясь сначала к Дмитрию с выражением сожаления на лице, а затем – к двум другим вошедшим. Его речь для Дмитрия была набором звуков, но по интонации было ясно: «Он жив, но слаб. Боль здесь и здесь. Раны заживают, но нужен покой».

Затем приблизился второй мужчина – похожий на жреца из фильмов. Он склонил голову в почтительном, но куда более формальном и глубоком поклоне, чем врач. Его голос, когда он заговорил, был низким, размеренным и казался скорее ритуальным, чем обращённым к живому человеку:

– Ди анх, уджа, сенеб нечеру пер-аа, ирех-ка нехет уас, хери-иб. Мери Амон-Ра уа Асир удеху-ка нехех. (Да будет жизнь, сила, здоровье, дарованное богами и фараоном, благородному господину. Милость Амона-Ра и Осириса защищает тебя всегда.)

Он произносил это, глядя куда-то поверх головы Дмитрия, будто обращаясь к духам в углах комнаты. Затем он сделал короткий, едва уловимый жест рукой в воздухе – что-то вроде благословения или очищения – и отступил на шаг, дав снова подойти врачу и важному господину. Дмитрий лишь тупо наблюдал за этой немой пантомимой, продолжая в уме считать полоски на стене. Восемь плюс пять… тринадцать. Значит, в прошлый раз точно ошибся. Надо пересчитать сначала.