Антон Хлопников – Тьма Египетская. Том3 (страница 6)

В его мире родители были фигурами из иерархии. Царица-мать появлялась редко, всегда в окружении жрецов, всегда занятая молитвами или государственными делами. Отец – фараон – был для него скорее символом, чем живым человеком. Тутанхамон помнил его строгим, далёким, почти нереальным.

А здесь… здесь была просто женщина, которая двадцать лет ждала своего сына. И мужчина, который не стыдился слёз.

Мать немного успокоилась. Всхлипывания стали тише, дыхание выровнялось. Отец молча протянул ей платок – обычный, белый, из плотной ткани. Она взяла его, промокнула глаза, высморкалась и только потом, словно впервые увидев, посмотрела на сына.

Долгий, внимательный, изучающий взгляд.

Они приходили сюда каждую неделю. Двадцать лет. Двадцать лет они садились рядом с этой кроватью, мыли его, брили, разговаривали с ним, читали ему книги, рассказывали новости. Они привыкли к этому лицу – спокойному, неподвижному, застывшему во времени. Оно стало частью их жизни, почти ритуалом.

Но сейчас, глядя на него живого, смотрящего в ответ, они словно впервые осознали то, на что раньше не обращали внимания. Он почти не изменился. Двадцать лет – а на вид ему всё те же двадцать с небольшим.

В её взгляде смешались боль, радость, недоверие и вдруг – любопытство учёного.

– Ты почти не изменился, – сказала она тихо. Голос её всё ещё дрожал, но в нём появились новые нотки. – Двадцать лет, а ты… ты выглядишь так же, как в тот день. Немногим старше. Мы приходили каждую неделю, мы видели тебя – но только сейчас, когда ты смотришь на нас… я поняла. Это… это из-за комы? Из-за того, что организм был во сне?

Она говорила, и в ней постепенно просыпался учёный. Та самая женщина, которая когда-то защитила диссертацию, которая работала в "закрытом" институте, которая знала, как устроены ракеты и почему они летают. Чудо не отменяло логики – оно требовало объяснения.

Тутанхамон молчал.

Он смотрел на неё, на этого человека, который был никем для него и одновременно – всем для того, другого. Он чувствовал тепло её рук, ещё касавшихся его плеч, и не знал, что сказать.

Встретился взглядом с отцом. Тот чуть заметно кивнул. В этом кивке было всё: понимание, принятие, благодарность за то, что сын жив. И ни слова упрёка, что он молчит.

Тутанхамон перевёл взгляд на мать. Она ждала. Её глаза, ещё влажные от слёз, смотрели с надеждой и любовью, которую невозможно подделать.

Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что он не он? Что их настоящий сын, возможно, умер в тот самый миг, когда он, Тутанхамон, очнулся в этом теле? Что всё, что они пережили, все эти двадцать лет ожидания – ради чужого человека?

Он не мог.

И поэтому просто молчал. Кивнул чуть заметно, глядя ей в глаза, и в этом кивке было то единственное, что он мог дать: "Я здесь. Я жив. Я не знаю, кто я теперь, но я здесь".

Мать, кажется, поняла. Или просто не хотела думать о сложном. Она снова притянула его к себе, поцеловала в макушку и прошептала:

– Ничего, сынок. Главное, что ты с нами. Всё остальное – потом.

Отец подошёл ближе, положил руку ему на плечо. И в этом прикосновении было столько силы и нежности одновременно, что Тутанхамону показалось – ещё миг, и он сам расплачется.

Но он сдержался. Фараоны не плачут. Даже если их мир рухнул, а новые боги ещё не дали им новых правил.

Мать начала рассказывать. Говорила она тихо, но с какой-то особенной, тёплой интонацией, словно боялась, что он снова исчезнет, если говорить слишком громко.

– Мы всё так же работаем, Дим… – она запнулась, но продолжила. – Не думаем пока на пенсию. Это неправильно, наверное, но работа… она держит. Без неё мы бы, наверное, сошли с ума за эти годы.

Отец, стоявший у окна, согласно кивнул. В его молчании чувствовалась та же мысль.

Мать рассказывала, и из её слов постепенно складывалась картина совсем другой жизни. Отец, оказывается, стал главным инженером на крупном оборонном предприятии. Тутанхамон не понял названия, но из памяти Дмитрия всплыло что-то связанное с какими то турбинами, с цехами, с чертежами, над которыми отец любил сидеть по ночам.

Мать возглавляла тот самый НИИ, куда пришла работать сразу после института. "Представляешь, – сказала она с лёгкой, почти виноватой улыбкой, – я теперь главная начальница там, где когда-то меня учили всему. Странно, да?"

Потом она заговорила о доме. О новом, большом доме в Васильево – недалеко расположенном от Казани посёлке. Их дом стоял недалеко от воды, с собственным выходом к реке Сумка.

– Там эллинг, – добавил отец, впервые вступив в разговор. Голос у него был низкий, спокойный, с хрипотцой. – Катер у меня хороший, быстроходный. Вот поправишься – съездим, покажу. Рыбалка у нас знатная, щука есть, судак.

Он говорил об этом так, будто они уже договорились, будто сомнений в том, что сын поедет с ним, не было и быть не могло. И в этой уверенности было столько тепла, что Тутанхамону снова стало не по себе.

– И комната твоя там, – продолжила мать. – Мы её всё время держали… . Танюша иногда ночевала, когда из города приезжала, но в основном она пустая стояла. Ждала тебя.

Она замолчала, и в тишине было слышно только тихое гудение аппаратуры.

Потом они переглянулись. Какой-то особенный, долгий взгляд, полный значения.

– Дим, – сказала мать осторожно. – Ты знай… когда ты в кому попал, я уже беременная была. Совсем маленький срок, мы ещё никому не говорили. А потом…

Она запнулась, но отец положил руку ей на плечо, и она продолжила:

– В общем, у тебя есть сестра. Танечка. Девятнадцать лет уже.

Тутанхамон смотрел на них и не знал, что сказать. Сестра. У него была сестра. У того, другого, чьё тело он занимал, была младшая сестра.

Отец выглянул в коридор и негромко позвал:

– Танюша, заходи скорее.

Дверь приоткрылась, и в палату вошла девушка.

У Тутанхамона остановилось сердце.

На одно бесконечное мгновение ему показалось, что время сошло с ума, что он снова в Египте, в саду у ручья, что сейчас к нему подбежит Анхесенамон, схватит лягушку и будет смеяться, запрокинув голову.

– Анхесенамон… – внезапно вырвалось у него.

Девушка была похожа. Те же прямые, тёмные, до плеч волосы. Та же тонкая, почти алебастровая линия скул. Тот же разрез глаз – чуть продолговатый, восточный.

Но наваждение длилось лишь секунду.

Нет, это была не она. Волосы чуть светлее, мягче. Лицо не такое строгое, с более мягкими, славянскими чертами. Чуть заметная скуластость, выдающая татарские корни, полные, тёплые губы, ямочка на подбородке. Глаза – большие, карие, с искоркой, совсем не похожие на те, подведённые сурьмой, что снились ему ночами.

В ней было что-то от татарской княжны и что-то от русской красавицы – та самая волжская смесь, которая веками делала здешних женщин особенными.

Она улыбнулась – открыто, чуть смущённо, и в этой улыбке не было ни тени той холодной, царственной сдержанности, которую он помнил.

– Точно, мой брат, – сказала она, и голос её прозвучал мягко, с лёгкой хрипотцой. – Дядя Андрей рассказывал какой ты был и при первой же встрече назвал меня древнеегипетской царицей. Наверное, красавицей была, раз ты так удивился.

Она говорила легко, без тени обиды, скорее с любопытством. Родители замерли, переглянулись. В воздухе повисла странная, почти осязаемая пауза.

Тутанхамон молчал. Слишком много всего навалилось разом. Сестра. Это лицо. Это имя, сорвавшееся с губ помимо воли.

Анхесенамон… почему он произнёс это имя вслух? Почему сейчас, глядя на эту живую, настоящую девушку, он вспомнил ту, другую, оставшуюся за тысячелетия?

Мать чуть нахмурилась, отец кашлянул в кулак, но Таня, кажется, не придала значения. Она подошла ближе, присела на край кровати (родители ахнули: "Таня, ну что ты, ему же нельзя!"), но она только отмахнулась.

– Да ладно, он уже живой, смотрит на меня. Значит, можно.

Она взяла его руку в свою – тёплую, сухую, с длинными тонкими пальцами.

– Ну, здравствуй, брат. Долго же ты спал.

Тутанхамон смотрел на неё и чувствовал, как в груди снова разливается то странное, незнакомое тепло. То же, что было с тётей Зиной, с матерью, с отцом. Только теперь сильнее. Потому что в этой девушке, в этой незнакомке с волжскими глазами, ему чудилось что-то бесконечно родное. Что-то, чего он никогда не знал, но всегда хотел.

– Здравствуй, – ответил он наконец. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо. – Здравствуй, сестра.

Неловкость быстро рассеялась. Мать, словно боясь, что сын снова исчезнет, принялась рассказывать. О сестре. О Тане.

– Она у нас умница, Дим, – говорила мать, поглядывая то на сына, то на дочь. – На втором курсе КФУ, представляешь? Казанский федеральный. Мировую историю изучает. Мечтает стать археологом – всё черепки древние ищет, в экспедиции собирается.

Тутанхамон слушал, и где-то в глубине сознания, в той самой параллельной памяти Дмитрия, всплывали обрывки знаний. КФУ – старый университет, ещё императорский. Казань – город, где учился, жил, мечтал тот, чьё тело он теперь занимал.

– Чтобы на дорогу время не тратить, мы сняли ей квартирку в центре, – продолжала мать. – На улице Баумана, рядом с пешеходной. Уютная, маленькая.

– Мам, ну зачем ты всё это… – попыталась вставить Таня, но мать только отмахнулась.

– А про замуж пока не думает. Ухажёров нет, во всяком случае, она нам не рассказывает.