Антон Хлопников – Тьма Египетская. Том3 (страница 4)

С детства он тянулся к знаниям. Физическая немощь, постоянные болезни, слабость – всё это делало его бесполезным на охоте, в военных играх, в тех забавах, которыми увлекались другие молодые вельможи. Он компенсировал это чтением. Свитки о богах, о древних царях, о чужих землях, о тайнах неба и звёзд – он проглатывал их десятками. Окружающие смотрели на это как на безобидную причуду. Что может быть безопаснее, чем мальчик, который тихо сидит в углу и читает? Он не выпячивал свои знания, не козырял ими, не пытался участвовать в диспутах старших жрецов. Он просто впитывал, накапливал, запоминал.

И теперь, лёжа здесь, в этом странном мире, он вдруг почувствовал, что этот накопленный груз знаний пригодился. Его разум, привыкший к систематизации, к поиску аналогий, к пониманию скрытых связей, начал работать сам.

Он попытался найти в своей египетской памяти хоть что-то, что могло бы объяснить его нынешнее состояние.

Вспомнились старые свитки о «Ка» и «Ба» – о двойнике человека и о его душе . Жрецы учили, что «Ка» может покидать тело, но обычно это происходило лишь после смерти. А «Ба» – птица с человеческой головой – улетала в небо. Но здесь было иначе. Он не умер. Его тело – тело Дмитрия – жило. А его собственное тело осталось там, в Египте. Что же произошло? Обмен «Ка»? Переселение души?

В голове всплыл древний текст из Книги мёртвых, который он когда-то читал в свитке, привезённом из Фив: «Я есть вчера, и я знаю завтра. Я есть возрождающийся вновь и вновь». Жрецы говорили, что это строки о самом Ра, о вечном возрождении солнца. Но сейчас эти слова звучали иначе. Они звучали как пророчество.

Он подумал об Осирисе, который был убит, а затем воскрешён своей сестрой-женой Исидой. О воскресении в загробном мире. О переходе из одного состояния в другое. Но он не умер. Или… умер? Тот Тутанхамон, который упал с колесницы, – жив ли он? Или его душа, его «Ка», каким-то образом переместилась сюда?

В мифологии не было ответа. Не было случая, чтобы душа человека вселилась в тело другого. Это выходило за пределы всего, чему учили жрецы.

И тогда он подумал о другом. О том, что он знает из воспоминаний Дмитрия. О науке, о физике, о клетках и молекулах. В этих воспоминаниях тоже не было ответа. Люди XXI века не умели перемещать души.

Значит, оставалось только одно: принять это как данность. Как чудо. Как необъяснимое событие, свидетелем которого ему довелось стать.

Странно, но эта мысль не испугала его. Наоборот, в ней было что-то успокаивающее. Если это чудо, значит, оно имеет цель. Значит, он здесь не случайно. Значит, его слабость, его никчёмность, его бесполезность в том мире, возможно, была лишь предисловием к чему-то другому. К чему-то, что должно случиться здесь.

Он посмотрел на свои руки. Руки молодого, сильного человека. Руки, которые никогда не держали меч, но которые, возможно, должны будут держать что-то другое.

За окном стемнело. Где-то в коридоре затихли шаги. Тутанхамон закрыл глаза и позволил себе раствориться в этой тишине. Завтра будет новый день. И, возможно, в этом дне он найдёт ответы.

На следующее утро первой в палату вошла Инна. Тутанхамон даже не повернул головы. Он лежал, глядя в потолок, и ждал. Слуга войдёт, сделает что должно и удалится.

Она вошла – суетливо, шумно, с пластиковым лотком, с этим своим вечным стремлением заполнить тишину словами. Он молчал. Не потому что не хотел говорить – потому что говорить первым было не его роль.

– Доброе утро, Дмитрий! Как спалось? Ничего не беспокоит?

Он чуть заметно повёл бровью. Дмитрий. Это имя всё ещё резало слух. Но он не поправлял. Здесь его звали так.

Инна взяла кровь. Он позволил. Протянул руку, не глядя на неё, словно делал одолжение. Когда она протянула таблетки и воду, он взял их, проглотил, не задавая вопросов. Лекарям виднее.

Уколы – быстрые, почти безболезненные – он перенёс с тем же отстранённым спокойствием. В Египте жрецы-лекари тоже делали ему уколы – правда, тогда это были тонкие костяные иглы с настойками трав. Технологии изменились, суть осталась.

Инна говорила. Говорила без умолку, и в её голосе не было ни тени того почтения, к которому он привык. Она обращалась к нему как к равному, как к интересному экземпляру, как к диковинке, которую хочется показать друзьям.

Он видел этот чёрный прямоугольник в её руках. Телефон. Камера. Из воспоминаний Дмитрия всплыли образы – студенческие годы, начало двухтысячных, первые модели с камерами. Толстые, неуклюжие. Эта была тонкой, изящной. Технологии ушли вперёд.

Она снимала его. Без разрешения. Без подобающего прошения.

В Египте за такое могли и прогнать плетьми. Здесь, видимо, это было в порядке вещей.

Инна всё говорила. Она хотела от него эмоций, хотела, чтобы он сказал что-то для её записи. Тутанхамон молчал. Не из страха, не из растерянности – из спокойного, ледяного осознания: он не обязан отчитываться перед слугой.

– Я устал, – сказал он ровно, когда она сделала паузу. – Оставь меня.

Он не просил. Он повелевал.

Инна замерла на мгновение, словно не веря, что разговор закончен так внезапно. Потом спрятала телефон, быстро проговорила про кнопку вызова и вышла.

Тутанхамон остался один. Хорошо. Тишина была ему в радость.

Через полчаса дверь снова открылась. Вошла женщина – полная, лет шестидесяти, в такой же зелёной одежде. Она несла поднос. В отличие от Инны, в ней не было суеты. Она двигалась тяжело, но уверенно, как человек, привыкший к долгой работе.

Поставила поднос на тумбочку, поправила одеяло. В её движениях чувствовалась та особая, почти материнская заботливость, которой Тутанхамон не знал. Царица-мать никогда не поправляла ему одеяло.

– Ну, здравствуйте, Дмитрий. Я тётя Зина, медсестра. Буду вас кормить, поить, обхаживать.

Она говорила просто, без подобострастия, но и без той развязности, с которой Инна пыталась разговаривать с ним. Она делала своё дело – и делала его хорошо.

– Вот, кушайте. Бульончик пока, лёгкий. Желудок у вас отдыхал, его будить надо, а не нагружать.

Тутанхамон молча взял ложку. Металлическая, лёгкая. Зачерпнул. Жидкость была почти безвкусной. Он выпил всё за несколько глотков, ожидая, что голод уймётся. Но стало только хуже. Зверский голод скрутил желудок, требуя настоящей пищи.

Тётя Зина ушла. Он остался один. Голод был невыносим.

Он нажал кнопку. Прошло несколько минут. Вошла тётя Зина.

– Что случилось?

– Я голоден, – сказал он. – Этого мало. Принеси еды. Настоящей.

Он сказал это так, как отдавал распоряжения во дворце. Спокойно, без сомнений, что будет исполнено.

Тётя Зина посмотрела на него. Не испуганно, не подобострастно – а с лёгким удивлением человека, который сто раз видел таких пациентов. И не таких.

– Миленький, нельзя, – сказала она твёрдо. – Желудок у вас двадцать лет спал. Если мы сейчас дадим нормальную еду, вы себе хуже сделаете.

Тутанхамон нахмурился. С ним так не разговаривали. Никогда.

– Я сказал – принеси еды.

В его голосе прорезалось то, что пугало слуг. Та самая ледяная, не терпящая возражений интонация, перед которой склонялись даже самые гордые управители во дворце.

Тётя Зина не склонилась.

Она поджала губы, упёрла руки в боки и посмотрела на него сверху вниз. Полная, пожилая женщина в зелёной униформе – и вдруг в ней проявилась такая сила, перед которой померкли бы все египетские вельможи.

– Слушай сюда, молодой человек, – сказала она. – Я тут тридцать пять лет работаю. Я таких, как ты, сотни через свои руки пропустила. И все поначалу быком бодались. А потом спасибо говорили. Врачи лучше знают, что тебе можно, а что нельзя. Ты тут не один умный.

Тутанхамон замер. На него никогда не повышали голос. Даже жрецы, даже сановники говорили с ним тихо, почтительно, даже когда пытались манипулировать. А эта женщина… она просто не понимала, кто перед ней.

Но вместе с возмущением в нём шевельнулось что-то другое. Что-то, чему он не мог найти названия. Может быть, уважение. К этой её твёрдости, к этой её непоколебимости. Она не боялась его. Вообще.

– Неделю-полторы на бульонах, – продолжала тётя Зина уже спокойнее. – Потом – протёртые супчики. Потом каши. А там и до нормальной еды дойдём. Всему своё время. А если будете бунтовать – позову Петра Павловича, он тебе быстро объяснит, кто тут главный.

Она помолчала и добавила уже мягче, почти ласково:

– Вы не думайте, что это наказание. Это лечение. Организм сам скажет спасибо, когда через месяц будете всё подряд есть и не мучиться.

Тутанхамон смотрел на неё и молчал. Он не знал, что сказать. Впервые в жизни его приказ не просто ослушались – его отчитали. Как мальчишку.

И странное дело – он не чувствовал гнева. Только растерянность. И что-то ещё… тепло? Эту женщину не волновало, кто он такой. Её волновало, чтобы ему стало лучше.

– Хорошо, – сказал он наконец тихо.

Тётя Зина удовлетворенно кивнула.

– Вот и умница. Терпите. Я сегодня поговорю с Петром Павловичем, может, разрешит бульон пять раз в день, вместо трёх. А пока – отдыхайте.

Она вышла.

Тутанхамон долго лежал, глядя в потолок. В голове было пусто и странно. Он – фараон. Живой бог на земле. Его слово было законом для миллионов. А здесь, в этой маленькой палате, полная женщина в зелёном просто сказала ему "нет". И он подчинился.

Потому что она была права.