Антон Хлопников – Тьма Египетская. Том3 (страница 1)

Тьма Египетская. Том3

Глава 1

Тутанхамон стоял у самого края ручья, в той части сада, куда редко заходили взрослые. Здесь даже слуги появлялись только по утрам – поправить камни, убрать упавшие листья, проверить, не застоялась ли вода. А в остальное время можно было стоять и смотреть сколько угодно.

Ему было шесть лет, но выглядел он на пять. Худой, узкоплечий, с бледной кожей, которая никогда не видела настоящего солнца – только мягкий свет, пробивающийся сквозь навесы из тростника. На нём был короткий льняной схенти, подвязанный поясом из мягкой кожи, и тонкая накидка на плечах – утром всегда было прохладно. Никаких украшений, кроме маленького амулета на шее – скарабей из синего фаянса, подвешенный на льняной нитке. Обычная одежда для ребёнка из царского дома: простая, но из хорошей ткани, без излишеств, которые положены взрослым.

Он смотрел на лягушку.

Она сидела на мелком месте, там, где вода почти не двигалась, и бултыхала задними лапами, пытаясь зарыться в ил. Лягушка была обычная для этих мест – зелёная, с тёмными пятнами на спине, с выпуклыми глазами, которые смотрели сразу во все стороны. Такие жили в каждом пруду, в каждом канале, выползали после разлива и оглашали окрестности таким громким кваканьем, что закладывало уши. Но здесь, в саду, их было мало – слуги вылавливали, чтобы не пугали царицу.

– Сестра, смотри, что я нашёл, – сказал он, даже не оборачиваясь.

Она подбежала быстро. Всегда быстро. Анхесенамон было восемь лет, и она носилась по дворцу так, будто за ней кто-то гнался. Чуть позади, стараясь не отставать, семенила Хенут – такая же быстрая, но чуть более осторожная, привыкшая держаться на шаг позади своей госпожи.

На Анхесенамон было простое льняное платье до колен, подхваченное под грудью широкой лентой. Волосы – чёрные, прямые, ещё не заплетённые во взрослые причёски – рассыпались по плечам. На шее – такой же амулет, как у брата, только чуть больше. На ногах – сандалии из мягкой кожи, но она уже скинула их, чтобы бежать быстрее, и теперь стояла босиком на тёплых камнях.

Хенут, дочь начальника ремесленных палат Небетауи, была одета скромнее – платье из более грубого льна, без ленты, просто перехваченное верёвкой. Но держалась она так, будто это не имело значения. Два года назад, когда её отца отправили в ссылку, а семью лишили всего, её привели во дворец и отдали в услужение маленькой принцессе. Сначала она просто выполняла, что велят. Потом, незаметно для себя, начала ждать тех моментов, когда можно будет побыть рядом, посмотреть, как Анхесенамон смеётся, как бегает, как командует. А потом и сама Анхесенамон привыкла к этой молчаливой девочке, которая всегда рядом, всегда готова подхватить, если что-то упадёт, или просто помолчать, когда не хочется говорить.

– Где? – выдохнула Анхесенамон, подбегая.

Он показал пальцем.

Она вытянула шею, вглядываясь в воду. Лягушка замерла, почуяв опасность, и только глаза её вращались, следя за приближающейся тенью. Секунду Анхесенамон смотрела, прищурившись, а потом, не раздумывая ни мгновения, сунула руки в воду.

Всплеск. Лягушка дёрнулась, но было поздно – маленькие, но цепкие пальцы уже сжимали её скользкое тело. Анхесенамон выпрямилась, держа добычу перед собой, и лицо её расплылось в торжествующей улыбке.

– Смотри! – она протянула лягушку брату.

Тот попятился.

Лягушка дёргалась, пытаясь вырваться, её холодные лапы царапали воздух, и Тутанхамону показалось, что она сейчас выпрыгнет прямо ему в лицо. Он сделал ещё шаг назад, споткнулся о камень и чуть не упал.

Анхесенамон рассмеялась. Звонко, заливисто, как умеют смеяться только дети, которым всё нипочём. И, не глядя, кинула лягушку Хенут.

Та даже не вздрогнула. Ловко, будто всю жизнь только этим и занималась, поймала лягушку в воздухе. Замерла на секунду, держа её в ладонях, а потом аккуратно, двумя пальцами, перехватила поудобнее. Лягушка затихла, будто поняла, что с этой связываться бесполезно.

Анхесенамон всё ещё смеялась, но Тутанхамон не слышал смеха. В ушах стоял только стук собственного сердца. Он смотрел на сестру, на её весёлое лицо, на Хенут, которая спокойно держала лягушку, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое, тяжёлое, почти незнакомое.

Он трус.

Он испугался маленькой зелёной лягушки. Испугался перед сестрой, перед служанкой, перед самим собой. Они такие смелые, такие ловкие, а он – он просто стоит и смотрит, и глаза уже начинают щипать от слёз, которые он изо всех сил пытается сдержать.

Анхесенамон перестала смеяться.

Она увидела это раньше, чем он успел отвернуться. Увидела, как дрожат губы, как сжимаются кулаки, как по щеке медленно ползёт первая, предательская слеза.

Она шагнула к нему.

– Ты чего? – голос её стал тихим, почти нежным. – Тут же ничего страшного нет. Смотри, она маленькая. – Она кивнула Хенут, и та поднесла лягушку поближе. – Видишь? Она боится больше, чем ты.

Но он не смотрел. Он смотрел в землю, и плечи его вздрагивали.

Анхесенамон обняла его.

Крепко, по-взрослому, прижав к себе его худенькое тело. Одной рукой гладила по голове, по коротко стриженным волосам, другой придерживала за спину.

– Ничего, – шептала она. – Ничего страшного. Ты просто ещё маленький. Я тоже боялась, когда была маленькая. А теперь не боюсь. И ты перестанешь. Обязательно перестанешь.

Он уткнулся лицом ей в плечо и замер. Лягушка тем временем, почуяв, что про неё забыли, резво выпрыгнула из рук Хенут и с плеском скрылась в ручье.

Хенут только плечами пожала – и села на корточки у воды, глядя, как расходятся круги.

Тутанхамон в полудрёме ещё видел её лицо. Сестра улыбалась ему – той особенной улыбкой, какой она улыбалась только в детстве, когда они были маленькими и ещё не знали, что такое долг, династия и трон. Она стояла в саду, протягивала к нему руки, и он чувствовал тепло, которое шло от неё, как от маленького солнца.

Жена, поправил он себя.

И тут же, как всегда, пришла горечь.

Он любил её. Сильно, по-настоящему, той любовью, какая бывает только между детьми, выросшими вместе. Она была старше, сильнее, смелее – и всегда защищала его. От чужих насмешек, от строгих взглядов жрецов, от собственных страхов. Когда другие дети знати обзывали его слабаком, она находила обидчика и таскала за волосы так, что тот неделю ходил с шишкой. Когда учителя начинали сомневаться, потянет ли он науку, она садилась рядом и зубрила с ним дотемна, хотя её никто не просил.

А потом их поженили.

Это был не его выбор. Не её. Просто старый порядок, которому тысячи лет: царская кровь должна оставаться чистой. Брат и сестра, сын и дочь фараона – так было всегда, так будет всегда. Никто не спрашивал, хотят ли они. Просто сказали: отныне вы муж и жена.

Она приняла это. Как принимала всё – молча, с достоинством, не жалуясь. Но он видел. Видел, как гаснет свет в её глазах, когда жрецы говорят о долге. Видел, как она сжимает кулаки, когда придворные начинают шептаться о наследнике. Видел, как она улыбается ему – и в этой улыбке уже нет того тепла, что было раньше. Только усталость и бесконечная, выматывающая нежность к брату, который стал её мужем по чужой воле.

А потом были дети. Два раза. И два раза она хоронила их, не успев даже назвать имена.

Он знал, что она не винит его. Она вообще никого не винила – такова воля богов, говорила она, такова судьба. Но он винил себя. Каждую ночь, засыпая, он думал: это из-за меня. Из-за моей слабой крови, из-за того, что я родился таким. Если бы я был сильнее, если бы во мне было больше жизни, они бы выжили. И она бы не плакала по ночам, думая, что никто не слышит.

Он любил её. Не как жену – как сестру. Как ту единственную, кто всегда был рядом, кто верил в него, когда никто не верил. И от этого чувство вины становилось только сильнее. Потому что он ничем не мог ей помочь. Потому что он сам был причиной её несчастий.

Тутанхамон открыл глаза.

И ничего не увидел.

Перед глазами была только мутная, серая пелена – ни света, ни теней, ни очертаний. Он моргнул, надеясь, что это пройдёт. Не прошло. Попытался протереть глаза, но руки не слушались. Он почти не чувствовал их – только где-то далеко, на самой границе восприятия, пульсировала тупая, тянущая боль.

Он хотел крикнуть. Позвать служанку, ту молоденькую девушку, которую приставили к его дверям несколько дней назад. Кажется, её звали Мерит. Он запомнил это имя случайно – старшая служанка Таис, важная, из знатного рода, говорила с ней таким тоном, будто та была пустым местом. «Мерит, принеси воды». «Мерит, убери это». И Мерит бесшумно, быстро, без слов делала, что велят.

– Мерит, – попытался позвать он.

Изо рта не вырвалось ни звука. Только тихий, сиплый выдох, которого никто бы не услышал даже за дверью.

Сердце заколотилось быстрее. Что случилось? Почему он ничего не видит? Почему не может пошевелиться?

И тут память вернулась – резко, как удар копьём.

Охота.

Он так хотел проявить себя. Показать, что чего-то стоит. Что он не просто мальчик на троне, за которого всё решают другие. Колесничий предлагал уступить поводья, но он отмахнулся – я сам, я справлюсь. Лошади понесли, он не сумел их удержать. Камень на дороге. Удар.

Последнее, что он помнил – собственное тело, летящее навстречу груде камней, и крик колесничего где-то далеко, за спиной.