Антон Фирсов – Девятигранник (страница 4)

Я довольно откидываюсь на свой стул и жмурюсь от удовольствия. Как он тогда орал. Как на него тогда начальник злился. А поделом этому хлыщу. Он и в школе меня всегда унижал. Я когда увидел, что он в нашу компанию работать пришел, глазам своим не поверил. Вот надо мне было на другой конец города ездить, чтобы потом Брюса на работе встретить. Брюс – это его школьное прозвище, которым он всегда гордился. В общем, мне и до его прихода здесь несладко жилось, а теперь уж и подавно. Он ведь болтун, каких мало. И обо всех своих гадких приколах надо мной раззвонил на весь офис. И как на крючок в раздевалке меня повесил и сверху куртками прикрыл, и как в женскую раздевалку без трусов затолкал. Обо всем. Сволочь. Да его не пургеном его крысиным ядом надо было травить. Но всему свое время.

Дверь открывается и на пороге с ведром и тряпкой возникает наша уборщица тетя Клава. Она первая приходит в офис. Если не считать меня.

– Опять ни свет, ни заря явился, убогий? – беззлобно спрашивает она, – эх не спится тебе. Спал бы да спал.

– Не спится, тетя Клава, – я пожимаю плечами и на всякий случай улыбаюсь. Мало ли что. Вдруг она наябедничает, что я месяц назад мусор со стола выкинул не в общий контейнер, а в урну перед кабинетом босса? От нее всего можно ожидать. Вон как глазами меня ест. Прямо не уборщица, а прокурор.

Она между тем начинает нехотя елозить влажной тряпкой между столами.

– Жениться тебе надо, чудо ты дивное, – не в первый раз она заводит об этом разговор, – я ж тебе Любку свою сватала еще в позапрошлом году. Надо было тебе соглашаться. А теперь поздно. Замужем Любаша и ребеночка ждет.

Я недовольно морщусь, благо мерзкая бабка от меня отвернулась. Вот еще. Женить меня вздумала. На какой – то деревенской особе. Нам с мамой она не понравилась. Я тогда в позапрошлом году проследил за уборщицей, выяснил, где она живет и по совету мамы просидел в засаде целые выходные, чтоб все узнать о своей возможной невесте. И выяснил, что она, во-первых, толстая. Во-вторых, у нее рыжий цвет волос (а это, как известно, яркий признак вырождения) и в – третьих, совершенно не читает классиков. Ну, об этом я наверняка знать не мог, но мы с мамой пришли к однозначному выводу, что иначе, и быть не может.

Телефонный звонок прерывает ход моих мыслей. Мама звонит. Я беру трубку и говорю: – Алло.

– Валентин, – сегодня голос мамы звучит слабее, чем обычно, или это мне кажется?

– Да, мамочка.

– Ты добрался? Ты уже в учреждении?

Мамочка у меня по образованию филолог. Она преподавала словесность в школе, где я учился.

– Да, мама. Я уже за столом.

– Ты позавтракал и принял свои лекарства?

– Да, мама, не волнуйся все нормально.

– Нормально? Не лги мне, Валентин! Материнское сердце не обманешь! Мне прекрасно известно, что в последнее время ты пренебрегаешь кипяченым молоком, а это верный рак желудка в твои годы!

Я ненавижу кипяченое молоко. С детства. Еще, будучи маленьким мальчиком, я ненавидел его всей своей детской душой. И осторожно спаивал ненавистное питье нашему котенку. Закончилось это плохо для нас обоих. Мама, как обычно, обо всем узнала (она всегда обо всем узнает) и немедленно выставила котенка на улицу. Мои просьбы и слезы она попросту не заметила. И запретила мне впредь держать в доме любых животных. Однажды я ее все же ослушался…

– Мама, ты ошибаешься, – мирно отвечаю я, – я каждое утро выпиваю по половине стакана.

Но не кипячу его. Так и хочется мне добавить. Но я сдерживаюсь.

– Смотри, Валентин, – в голосе мамы появляются угрожающие нотки, – твоя ложь легко может свести меня в могилу. Ты вычистил свой костюм? Не забывай ухаживать за ним, помни, что это выходной костюм твоего отца. Изволь относиться бережно к его памяти.

– Да, мама. Я не забываю, мама.

– А этот ужасный Брусницкий? Он все еще работает с тобой в одном присутствии и постоянно тебя терроризирует? Я решительно настаиваю, чтобы ты переговорил со своим начальником (это слово звучит у нее с оттенком брезгливости) и потребовал прекратить произвол в отношении тебя.

– Я обязательно поговорю с ним, мама.

– Когда, Валентин? Когда ты наберешься духа? К этому времени я уже испущу свой дух, слышишь ты неблагодарное животное? Я, которая все эти годы холила и пестовала тебя, как…

Я опускаю руку с телефоном. Весь дальнейший монолог я знаю наизусть и с точностью до секунды могу спрогнозировать его завершение. Когда я вновь поднимаю телефон к уху, я слышу уже его окончание.

… А впрочем, живи, как знаешь. А я вынуждена прервать этот бесполезный разговор мне нужно принять лекарство. Но к этому диалогу мы еще вернемся.

В трубке короткие гудки.

Я опускаю телефон и вздрагиваю от неожиданности. Прямо на моем рабочем столе, вернее на его краю сидит и улыбается мне самым подлым образом мой школьный товарищ. Мой давний кошмарный сон. Брусницкий.

– Привет, Ляшкин, – дружелюбно обращается он ко мне.

– Я Ляшов, – угрюмо бурчу я в ответ.

– Да какая разница, – Брюс улыбается еще лучезарнее, – у меня к тебе дело на сто миллионов.

Так. Значит, будет о чем-то просить. И уж в этот раз я точно ему откажу. Пора ответить ему за все его оскорбления.

– Денег нет, – предупреждаю его я как можно тверже.

– Да нужны мне твои гроши, – с обидой отвечает он и, пригнувшись ко мне, говорит чуть тише, – ты хоть помнишь, что сегодня за день?

– А какой сегодня день? – я тоже почему-то начинаю говорить шепотом.

– Сегодня у Юли Розановой день рождения, – торжественно говорит Брюс и поднимает вверх указательный палец, – там тоже в курсе и хотят ее поздравить. Ты же заметил, что она у нас на особом положении.

Ах, сука. Значит, точно с боссом спит. Так я и знал. Но вслух говорю:

– Конечно, заметил. И что теперь?

– Надо поздравить, – резюмирует Брусницкий и разводит руками, – а поскольку ты у нас самый аккуратный с точки зрения товаров, то вся надежда только на тебя.

– Да, да, – мямлю я и вдруг меня осеняет, – подожди, у нее ведь в октябре день рождения. Перед днем учителя. Я как раз маму поздравлял и…

– Точно, – хлопает себя по лбу Брюс, – не день рождения, а именины. Теперь модно именины отмечать. Ты ж знаешь?

– Ну да, – отвечаю я.

– Вот и славно, – он хлопает меня по плечу, – значит, в обед дуй в магазин и минут за пять до окончания обеда здесь встречаемся. Встретим ее, когда она от начальства пойдет. Сначала они ее поздравят, потом мы всем отделом. Деньги тебе потом соберем. Ты уж там не жмись. Шампанское там, букет непременно. Можешь игрушку мягкую добавить. В общем, не мне тебя учить.

Он уходит, а я остаюсь думать о том, как все это пройдет. Ведь это конечно здорово, что такой шанс выпал. Вот будем мы поздравлять Юлию, и она обязательно спросит: «Кто же это купил такое хорошее Шампанское из натуральных продуктов как раз, такое как я люблю»? Брусницкий, конечно же, захочет все лавры себе присвоить и скажет, что это он все принес, но все остальные от такой несправедливости загудят и вытолкнут меня вперед. А Юлия тогда подойдет ко мне и скажет: «Валечка, я так ошибалась в отношении тебя. Я очень хочу познакомиться с твоей мамой. Я понравлюсь ей, и мы будем дружно жить втроем». Она переедет к нам с мамой, мы поставим ширму посреди комнаты, чтоб не мешать, когда мама отдыхает, а потом, когда мама увидит какая Юлия чистоплотная и хозяйственная, она разрешит нам переехать в квартиру, напротив, которую сдает мамина подруга Софья Марковна. А летом мы обязательно поедем все вместе на дачу, и нам вдвоем будет легче катать маму по лесу на коляске. Она очень любит лес, но не любит ходить по корням, а одному ее бывает очень тяжело возить. Вот вдвоем это совсем другое дело. А еще можно будет наконец-то поехать на море. Я его еще не видел, только в кино и на картинках. Очень хочется почему-то узнать, как оно пахнет. Нужно только придумать, куда именно в Сочи или в Крым, потому что…

– Заснул что ли?

Я вздрагиваю. Наверное, снова замечтался. Со мной такое бывает. Прихожу в себя только для того, чтобы снова чуть не потерять сознание. Сама Юлия сейчас стоит прямо передо мной и даже мне улыбается.

– Нет, – я пытаюсь, что-то сказать, а язык меня слушается плохо.

– Неважно, – Юлия слегка морщит нос, – Ляшкин, ты мне друг?

– Я Ляшов, – машинально поправляю ее я, и снова замираю, не зная, что ей ответить.

– Друг? – более требовательно спрашивает Юлия.

– Ммм, – я в ответ киваю головой.

– Тогда вот, – Юлия кладет мне на стол ворох бумаг, – у меня дело очень срочное, уехать надо, а за этот отчет с меня сегодня шкуру обещали спустить. Ты уж будь другом, проверь что там и, как и если что подправь, ты же умеешь. Потом его на стол в приемной положи, скажи, что Розанова передала. Ну, – она делается строгой, – справишься?

Я киваю головой и вдруг брякаю: – А к обеду вернешься?

Юлия, которая уже развернулась, чтобы уйти смотрит на меня через плечо с удивлением и непониманием.

– Ляшкин, – говорит она почти ласково, – я же тебе сказала, что неотложное дело. До обеда неотложные дела не заканчивают. Мне бы до вечера справиться. Давай, – она кивает на папку, – действуй. И чтоб мне за тебя потом не краснеть.

Стук ее каблуков отдается у меня в голове, словно удары молотком по крышке моего гроба. Брусницкий. Какой же он все – таки обманщик. Взять Брюса. С наслаждением подумал я. Взять за волосы. С силой ударить лицом о стену. И бить вот так раз за разом, пока лицо его не превратится в сплошное кровавое месиво, пока он не начнет зубы выплевывать один за другим, пока он…