Антон Атри – Наследная Царевна (страница 42)
– Оттого, быть может, что, будь иначе все, ты б уже птицу в саду ловил, а не здесь со мной разговоры разговаривал.
Марья с насмешкой заглянула ему в глаза.
– Твоя правда… – Иван вздохнул. – Что ж, коль уж в одной мы лодке, желание твое справедливое. Хочешь причину – слушай. Вот она.
Он заговорил с жаром.
– Птицу я изловить предлагаю, потому как шансов на успех в этом деле куда больше. А от пера треклятого и то зависит ведь, разыщем ли отцов наших, и, значит, рисковать нельзя. К тому ж Тугарина убить пытаться уж больно опасно. Пострадать кто-то из нас может. Наверняка пострадает, а я…
Он нахмурился, запнулся. Замолчал. А затем, выдохнув, вдруг шагнул к Марье, взял ее руки в свои и молвил:
– А я, Марья… – он заглянул ей в глаза. – Скажу, как есть… Не могу я позволить, чтобы ты пострадала. Даже мысли об этом допустить не могу. Потому как… дорога ты мне стала, морская царевна. Сердечно дорога.
Он замолчал, точно ожидая ее реакции, а Марья, не в силах вымолвить и слова, просто глядела на него и понимала, что одного хочет. Нырнуть в его бездонные очи рыбкою, точно в Окиян-Море, да никогда оттуда не выныривать.
– Дорога?
Голос царевны был тих и растерян, а от сказанного сердце ее замерло, застыло испуганно, да и понеслось затем вскачь по захлестывающему разум океану волнения. И Иван понял ее чувства.
Прочел по глазам смятение, увидел мелькнувший шустрой плотвою испуг. Улыбнулся мягко и молвил:
– Сам я не заметил, как это произошло. Да только с каждым днем ты мне все ближе. Со всеми своими противоречиями, с волею железной и сердцем трепетным, точно глубоко на дне окиянском спрятанным. Знаю я, что разными дорогами судьбы наши идут и не быть нам никогда вместе. Да только против себя бы пошел, как бы все тебе не рассказал, во всем не признался. И, коль у тебя хоть толика тех же чувств есть, что меня изнутри рвут, скажи только. О большем и не прошу.
– Иван… – Марья, против собственной воли, отняла руки. – Ты прав. Во всем прав. И в том, что открылся мне….
Она сглотнула в пересохшем, точно песок в Пустыне Великой, горле ком.
– И во всем остальном тоже.
Смолкла вновь. Отошла прочь и взглянула на ночной город. Где-то там мирно спали люди.
И невдомек им было, сколь тяжкий разговор ведут двое столь близких уже и бесконечно далеких чужестранца на крыше высокой башни.
– Не бывать нам вместе.
Марья порывисто повернулась и взглянула на царевича так, словно молила о спасении.
– Прости. Раньше я должна была это тебе сказать. Ведь, от тебя в отличие, видела все. Понимала, к чему идем мы. И должна была, обязана остановить. Одуматься. Да смалодушничала, все тянула… – Марья вздохнула. – Счастьем кротким наслаждалась украдкою, – она с горечью покачала головой. – Вот только правда в том одна, что не стать мне никогда ничьей невестою. Подле отца и трона морского быть вечно. Вот моя судьба. А ты сестре мой обещан, Варварушке.
– Судьба? Да разве ж то важно! Ах-ха-хах!
Царевич, рассмеявшись, легко, беззаботно, точно камень с души скинул, подбежал, подхватил вдруг Марью на руки и закружил ее на месте.
– Разве ж все это важно, ах-аха-ха!
– Да разве ты меня не слушал, царевич?
Марья, не заметив, как сама улыбается, с возмущением воззрилась на него.
– Да пусти ты! Поставь меня на место, немедля!
– Да слышал, слышал! Ах-ах-ха! – Иван, не прекращая ее кружить, вновь рассмеялся, понимая, что девушка и не думает сопротивляться. – Послушай, глупая!
Он все смеялся, а в глазах Марьи вспыхнул гнев:
– Глупая?!
– Ну а как же! Коли уж так сталось, что любы мы друг другу, – разве ж, думаешь, мы с остальным не совладаем? Ведь сестру твою я даже в глаза не видел. А на тебя…
Иван вдруг остановился, опустил Марью на ноги, взял ее лицо в ладони нежно-нежно и сказал:
– На тебя могу век любоваться.
А в следующий миг расцвел меж Марьей и царевичем поцелуй. Первый их настоящий поцелуй, тот, что не для показа, забавы ради аль обмана, а по любви меж устами случается. Трепетный, как пташка ранняя, что на крыло робко становится. И хоть понимала царевна в тот миг, что вряд ли тропинка, избранная волей судьбы, слабости да случая, их к счастью приведет, да только все равно ей было. И желала Марья лишь одного, чтоб не отпускал ее царевич, а время безжалостное замерло, остановило свой бег, оставив их здесь хоть ненадолго. Вдвоем, под бескрайним, усыпанным бесчисленными самоцветами-звездами ночным небом Дивен-Града. Да только такое разве что в сказках бывает. И потому царевна первая отстранилась от Ивана.
– Послушай, насчет предложения твоего…
Словно только что не целовались они, Марья взглянула на царевича. Теперь ее уже, родного, и он принял ее игру, деловито вздернув бровь.
«Как быть? Что выбрать, когда выбор меж плохим и худшим? Какой путь к успеху приведет, а на каком мы головы сложим? Никто того не знает. Никому сие не ведомо. А меж тем решать что-то нужно. Мне решать. Не сейчас, так позже».
– Прости, но не могу я тебе позволить рисковать так.
«Особенно теперь…»
Видя, что Иван собирается возразить, она покачала головой:
– Не спорь. Все одно, меня не переубедишь. И насчет битвы с Тугариным – за меня не беспокойся. Ничего он мне не сделает. А коль вдруг за Сокола беспокоишься, то я и за ним пригляжу.
– Что ж… – Иван сжал до желваков на скулах зубы. – Не скажу, что решение твое одобряю. Но и перечить не стану. Будь по-твоему. Я Соколу о твоем решении сообщу.
– А я Водяному.
– Водяному? А он-то здесь каким плавником?
Царевич нахмурился, а Марья со смешинкой подумала вдруг: «Уж не ревнует ли?»
– А таким, что коли до битвы дойдет, его-то слово веское. Да и не смотри, что он бахвалится постоянно да шутейки скабрезные отпускает. Хозяин вод силен, хитер и мудр. На то и царь.
– Что ж, на том и порешим.
Обо всем условившись, на короткий миг Марья с Иваном встретились взглядом, поцеловались на сей уж раз кротко, точно привыкая друг к дружке сызнова, и пошли прочь.
– Стало быть, нет больше на свете дочери моей, Моряны…
Володыка, преисполненный скорби, тяжко вздохнул и осторожно опустился в каменное кресло трона. А воды Моря-Окияна в окне над его головой, еще мгновение назад мятежные, беснующиеся, вдруг разом омертвели, позволяя опуститься на дно истрепанным обрывкам водорослей да песчаной взвеси.
– Умерла…
Сейчас отец впервые вдруг показался наследной царевне древним, усталым старцем. А затем Марья вспомнила пронзенную мечом сестру, и ее лицо исказил гнев:
– Убита.
– Тяжелое это бремя – отцу дочерей хоронить. Даже когда они своею смертью уходят, жизнь прожив достойную. Все одно. С каждой из твоих сестер я сам раз за разом умирал. А то, что с Моряной сталось…
Володыка опустил лицо в длань, прикрыв глаза.
– Володыка… Отец…
Взволнованная, царевна порывисто шагнула к трону, но родитель жестом остановил ее:
– Я в порядке, Марья. А Моряна… Несчастное, заблудшее дитя мое…
– Заблудшее? – Марья нахмурилась и решилась задать вопрос, что не давал ей покоя: – Володыка, скажи… Как вышло так, что Чернаву время коснулось, а Моряна, куда более старшая сестра, да настолько, что я и не слыхала о ней даже, осталась молода в меру и прекрасна?
– Как вышло? – Володыка взглянул на дочь. – Знаешь ты уже, что не все сестры твои уделом уготованным довольны. А Моряна поболе прочих воле моей противилась.
– Почему?
– Считала, что наследницей достойна быть, трон морской после кончины моей занять…
– Наследницей?
Марья, услышав о том, что когда-то могло случиться так, что ее место могла занять другая дочь, нахмурилась: «А ну как однажды и меня на месте том кто-нибудь сменить сумеет?»
– Да. И не просто так, конечно же. Во многом Моряна на тебя похожа была, Марья. Так же мудра, сильна. Почти так же достойна трона хрустального.
– Почти?