Антон Абрамов – Замурованная (страница 9)

— Я передам церковным людям то, что касается мёртвых.

— До их приезда за порядок отвечаю я.

— За мёртвых тоже?

— Пока они смущают живых — да.

Он ушёл. На плите прозвучал железный зацеп; через несколько шагов к нему присоединился Осма. Они заговорили, но слов уже было не разобрать.

Вечером Хоба понесли к северной канаве. Уот добился своего: тело не оставили до клерков. Объяснение было разумным — жара, сарай, мухи, страх детей, порядок. Разумные объяснения часто приходили у него раньше человеческой жалости.

Носилки прошли вдоль стены. Агнес шла за ними, но ближе к телу её не подпускали. Тибб оказался у ограды и, забыв собственную недавнюю злость, снял шапку перед Хобом. Олдред попытался читать псалом, сбился на середине строки и продолжил шевелить губами без звука. Эдита стояла у кухонной тропы; Матильда держала её за плечо, но не грубо.

Алис сидела у окна к людям. Перед ней на доске лежали старый лоскут и волокна из свёртка Агнес. Она не показывала их наружу. Слова вдовы оставались тайной окна; вещь пока принадлежала молитве и памяти, не суду. Когда носилки остановились у края канавы, Алис произнесла имя Хоба вслух. Агнес услышала и закрыла лицо руками.

Земля падала глухо. Мужчины спешили, потому что Уот велел закончить до темноты. Алис читала молитву медленно, упрямо, не подстраиваясь под лопаты. После Хоба она назвала безымянного первой зимы. Голос у неё дрогнул. Она не знала, как произнести имя человека, если имени у неё ещё не было, поэтому положила палец на шов тёмного сукна и читала дальше.

Когда могилу закрыли, люди разошлись быстро. Агнес увели домой. Эдиту Матильда погнала к кухне. Осма остался у ямы и проверил, утоптана ли земля. Уот задержался у ограды, глядя не на свежую могилу Хоба, а на келью.

Алис не отступила от окна.

В темноте, когда у северной канавы уже никого не осталось, она свернула волокна в малую тряпицу и положила рядом с лоскутом на дно ларца. Сверху лег молитвенный лист Ансельма. Кошка подошла, понюхала закрытую крышку и тихо фыркнула.

Алис села на пол, чувствуя под досками приготовленную для неё яму. Вечерняя молитва за Хоба была прочитана. За безымянного — тоже. Но теперь между этими двумя молитвами лежала нить, и она тянулась туда, куда Уот велел никому не ходить.

Глава 5. Земля Мэйбл

К окну к людям принесли землю. Сначала Алис услышала, как кто-то остановился у стены и долго переводил дыхание. Посетитель не стучал и не звал — стоял за занавесью, слишком близко к решётке, и в этом молчании просьбы было больше, чем в обычном плаче. Затем в нижнюю щель осторожно просунули пласт дёрна, вырезанный вместе с корнями. Земля осыпалась на внутренний выступ; тонкий корешок зацепился за железо, и Алис увидела пальцы Мэйбл, сжавшие край так крепко, что ногти побелели.

— Возьмите, сестра, — выговорила Мэйбл. — Пока он ещё мой хоть здесь.

Алис наклонилась и приняла дёрн двумя руками. Почва была сухая, тёмная у корней, с мелкими жёлтыми травинками по краю; пахло полем после серпа. Кошка подошла, понюхала добычу, недовольно тряхнула ухом и отошла к ларцу. Земля из чужого поля в келье выглядела неподобающей вещью. За эти годы сюда приносили и постраннее.

— Откуда вырезала?

— У старого пня. Там, где ясень стоял, пока Хамо не велел выкорчевать остаток. Верхняя полоса, сестра. Робова. Моего первого мужа. Теперь Уот говорит, что она Хамова, потому что Хамо живёт в моём доме и держит мой плуг.

Мэйбл опустилась на колени. Через щель Алис видела подол её платья, запачканный у нижнего края, и босую ступню с треснувшей пяткой. Женщина пришла не дорогой: прошла огородами, по межам, чтобы у калиток её не заметили сразу. В голосе не было привычной вдовьей жалобы. Мэйбл принесла к окну землю, и отступать ей теперь было некуда.

— Хамо знает, что ты здесь?

— Он думает, я полю овёс. Если вернётся раньше меня, будет бить у двери, чтобы соседи слышали, за что. При людях он сильный. В доме сильнее.

Алис поставила дёрн на доску возле чаши.

— Ты пришла за молитвой?

— Сначала думала — да. Пока шла, поняла: молитвой я уже шесть лет держусь. Земля от молитвы обратно не ползёт.

За стеной послышался возчик, бранивший лошадь у нижней дороги. Колесо ударило о камень, телега заскрипела и потянулась дальше. Мэйбл дождалась, пока шум удалится, затем заговорила быстрее:

— Роб держал эту полосу от отца. У старого стюарда была его половина палочки, у Роба — своя. Зарубки сходились. Ансельм видел, когда Роб приносил клятву у дверей церкви. Потом Роб умер во второй год запрета. Сын мой, Уилл, был уже на валлийской стороне, у моего брата, гонял скот и копил на волов. Уот сказал: наследник пропал, земля пустовать не может, женщина одна не вытянет повинность. Через месяц Хамо вошёл в дом.

— Ты дала согласие?

Мэйбл коротко рассмеялась. Смех обломился у неё в горле.

— У дверей манориального зала стояли двое. Хамо держал меня за запястье. Уот спросил, беру ли я его мужем. В доме оставался мешок зерна, зима была в самом злом месте, Уилла рядом не было. Я ответила, что беру.

— Ансельм знал?

— Ансельм уже исчез.

Мэйбл произнесла это без колебания, но рука её прошла по занавеси, словно она искала в ткани старую дверь, за которой можно было бы поправить сказанное.

— До исчезновения я ходила к нему. Южную дверь ещё открывали для больных. Я сказала: Робова земля должна ждать Уилла. Ансельм велел сохранить палочку и не давать Хамо входить в дом как хозяину, пока церковный суд не вернётся. Уот стоял во дворе. Они спорили у двери, когда я уходила.

— О чём спорили?

— О праве лорда. О старых знаках. Ансельм сказал, что память прихода нельзя переписать из-за закрытой церкви. Уот ответил, что память не пашет и детей не кормит.

Алис удержала руки на коленях. Фраза была слишком похожа на самого Уота: сухая, хозяйственная. Так говорит человек, уже решивший, кому принадлежит чужая борозда.

— Кто ещё слышал?

— Люди проходили. Один держатель стоял у стены, я его не разглядела, плащ был поднят к лицу от ветра. Может, из верхних дворов. Может, из людей лорда. Я тогда о своём думала, сестра, не о чужих свидетелях.

Алис не стала расспрашивать дальше. Кто стоял тогда у церковной двери с поднятым плащом, гадать было рано. Перед окном сидела живая Мэйбл, и дёрн подсыхал у чаши.

— Палочка Роба у тебя?

— Была. Уот забрал в ту же зиму. Пришёл с Осмой, сказал, что все долговые и земельные знаки надо держать вместе до возвращения суда. Я держала палочку в руке. Он не вырывал. Просто ждал. Хамо стоял за спиной. Я отдала сама.

— Куда он её унёс?

— В церковь. Я пошла следом до кладбищенской стены. Видела, как он открыл южную дверь. Дальше Хамо догнал меня и повалил у канавы. На следующий день Уот объявил во дворе, что половина Роба потеряна, а без пары палочка ничего не стоит.

Алис повернула голову к сквинту. Сундук в хоре стоял за стеной, запертый и невидимый. Днём Уот открывал его при Осме; ночью кто-то входил туда со свечой. К лоскуту Хоба и к безымянному первой зимы теперь прибавилась Мэйблова палочка. Всё тянулось к одному месту, где дерево и пергамент — и сама людская память — были в воле той руки, что держит ключ.

На дне ларца лежал чей-то обломок счётной палочки, принесённый когда-то под видом молитвенной памяти. Алис не стала говорить о нём Мэйбл.

— Уилл жив? — спросила она.

Мэйбл подалась ближе к окну.

— Жив. Прошлой осенью погонщик видел его возле Освестри. Назвал шрам над бровью. Уилл получил его от быка, когда ему было двенадцать. Погонщик знал это от него самого. Передал мне тайком: сын не идёт домой, потому что ему сказали, в Линдвелле ждёт обвинение в краже господского скота.

— Кто сказал?

— Он не знал. Человек у дороги. Без имени. С господским знаком на плаще. Уилл, дурной мальчишка, поверил. Он быстрый на гнев, но тюрьмы боится сильнее, чем стыда.

— Ты сказала Уоту, что Уилл жив?

— Сказала. Он ответил: пусть явится и предстанет перед судом за кражу. Живой наследник удобен ему только с петлёй на шее.

Мэйбл вытерла нос краем покрывала. Жалости в этом не было — только усталость женщины, которая годами доказывает, что сын её жив, тем, кому живой сын мешает.

— Чего ты хочешь от меня сейчас?

Она задержала дыхание.

— Скажите, я жена Хамо перед Богом?

Вопрос был тише прежних слов. Землю и межи она несла к окну как тяжбу. Этот пришёл из постели — из ночей, где рядом дышит человек, занявший место умершего по чужому праву.

— Я не священник, Мэйбл.

— Вы ближе к алтарю, чем все мы.

— Сквинт ближе. Не я.

— Не уходите от ответа.

Алис провела пальцем по краю дёрна. Корешок держался за землю, хотя его уже вырезали из поля.

— Ансельм учил: согласие должно выйти из самой женщины и самого мужчины. Страх умеет произносить нужные слова чужим голосом. Церковный суд должен это слышать.

— Суд будет через три дня?