Антон Абрамов – Замурованная (страница 11)

Неправды тут было немного. Алис замечала: всякую весть с дороги к городу девушка слушала стоя; монеты, какие заводились, перещупывала подолгу; у погонщиков выспрашивала про пивоварни и кухни. Эдита хотела мира шире, чем Линдвелл, и прятала это желание так плохо, что оно торчало из каждого её узла на запястье.

— Тётка возьмёт меня после открытия церкви, — прошептала Эдита. — Если Уот отдаст жалованье.

— Он держит твоё серебро?

— Говорит, служанка без хозяина серебро теряет быстрее девичьей чести. Я коплю в другом месте.

— Где?

— Если скажу святой, Господь начнёт считать вместе с Матильдой.

Алис не стала давить. У человека должно оставаться место, о котором не знает даже святое окно.

— Доживи до открытия.

— Вы сегодня второй раз велите мне дожить. Это плохой день для таких слов.

Она ушла, оставив воду и хлеб. Алис слышала, как у кухни Матильда спросила, отчего Эдита задержалась. Девушка ответила, что сестра молилась длинно. Матильда буркнула: значит, хоть кто-то в Линдвелле делает свою работу.

К вечеру пришёл Уот.

Он не стучал. Дневной рив имел привычку появляться у окна так, словно всякая стена была частью его двора.

— Мэйбл была у вас.

Алис поднялась от ларя. Дёрна в келье уже не было, но на доске оставались несколько крупинок. Она закрыла их ладонью; крупинки кололи кожу, мелкие, как просо.

— Многие приходят.

— Мэйбл принесла землю.

— Если вы знаете, зачем спрашиваете?

— Хочу услышать, что вы сделаете с её словами.

— Помолюсь.

— Слова о земле редко остаются молитвой. Они ищут уши клерка.

Уот стоял ближе обычного. За его спиной не было Осмы; это делало разговор тише и опаснее.

— У Роба был сын, — произнесла Алис.

— У Роба был мальчик, ушедший за границу приходской памяти.

— Его видели осенью.

— Погонщики видят всё, за что платят.

— Шрам над бровью трудно купить заранее.

Уот провёл посохом по земле у плиты. Звук был негромким, но в нём появилась досада.

— Если Уилл жив, пусть явится и ответит за скот лорда. Невиновному дорога открыта.

— Дорога к обвинению редко выглядит открытой для того, кого ждут с верёвкой.

— Вы уже говорите словами Мэйбл.

— Или Мэйбл наконец говорит своими.

Пауза стала слишком длинной для приличия. Где-то у нижней дороги ребёнок засмеялся, собака ответила лаем, и этот обычный деревенский шум спас разговор от полной оголённости.

— Сестра Алис, — Уот снова вернул голос к сухой вежливости, — вы сидите у стены ради молитвы. Когда люди несут к вам землю, палочки, старые супружеские обиды, они превращают келью в двор тяжб. Для вашей души это вредно.

— Для чьей земли полезно?

— Для прихода полезно, чтобы каждый не тащил старую борозду к церковным людям в день возвращения службы.

— Возвращение службы не стирает того, что сделано до неё.

— Иногда стирает. Люди зовут это милостью.

Он говорил спокойно. И в этой спокойной речи Алис услышала будущую защиту Уота перед клерками: милость, порядок, хлеб; вдовы, которых надо было пристроить; сыновья, пропавшие за границей; бумаги, которые после долгой смуты лучше не тревожить.

— Если Гервасий спросит о Мэйбл, — произнесла она, — я не буду пересказывать её слова.

— Разумно.

— Она сама скажет.

Уот наклонил голову. За занавесью она не видела его лица, но знала жест по движению воздуха и короткому звуку ремня.

— Сама? При Хамо? При людях лорда? При старших, которые подтвердят долг Роба?

— Вы боитесь её голоса.

— Я знаю цену её голосу.

— Какую цену?

— Один двор, одна полоса, один муж, один наследник, если он жив. И десяток соседей, которые завтра вспомнят, что у них тоже что-то отняли. Клерки уедут. Спор останется. Поле весной не ждёт, пока женщина докажет, какой муж настоящий.

Алис молчала.

— Вы говорите как человек, который уже решил, что прошлое мешает.

— Прошлое кормят живые. В Линдвелле живых мало. Передайте Мэйбл: захочет говорить с Гервасием, пусть сперва явится ко мне. Я помогу ей привести слова в порядок.

— Она уже много лет живёт в вашем порядке.

Он этого будто не услышал. За оградой кто-то тащил волокушу, окликнули Хоба и осеклись; Уот повернул голову на звук, постоял и пошёл к южной двери. Зацеп прозвучал на плите дважды, потом дерево, потом ничего.

Земля осталась на ладони. Алис посидела с ней, разглядывая, как это делают, когда мысли ушли в сторону. Вспомнила, что не доела с утра. Потом ссыпала землю в льняной обрывок, завязала и положила в ларец, где та стала неотличима от сора. Этот узел лёг в ларец рядом с тёмным лоскутом и волокнами Хоба. Не доказательство. Память о том, что земля тоже пришла к окну.Уже темнело, когда Алис заметила красную нить в свёртке Перкинова крестика. Мельничиха обвязала оловянный знак куском выцветшей ленты, чтобы не потерять его по дороге. Крестик она забрала, а обрывок ленты остался в келье, зацепившись за трещину на доске. Алис взяла его, провела ногтем, вытянула одну тонкую красноватую нитку и положила поверх тёмного лоскута. Нитка была тоньше той, что носила на запястье Эдита, и цвет держала хуже.

Ночной Ансельм наверняка спросит о Хобе. Уот уже спрашивал. Священнику цвет ткани безразличен: услышит ошибку — поправит, и только. А тот, кто знает, какая ткань была во рту мёртвого, на красном споткнётся.

Алис сидела с красной ниткой в руке, пока в деревне закрывали ставни. Мэйбл, наверное, уже вернулась к Хамо, а дёрн спрятала у старого пня. Агнес сидела у тела Хоба — пока не отогнали. Эдита где-то между золой и сном считала свои тайные монеты. У Уота, возможно, в руке был ключ от южной двери. Кошка перебралась к Алис на колени и легла тяжёлым тёплым боком на её запястье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.