Антон Абрамов – Замурованная (страница 10)

— Приедут люди архидьякона.

— Они уедут. Хамо останется.

— Тогда тебе надо говорить при них так, чтобы уехать с ними могла запись.

Мэйбл молчала. Алис услышала, как она сжала ткань занавеси.

— Запись не держит дверь, когда муж приходит ночью.

— Иногда запись открывает другую дверь.

— Вы верите в это?

Ларец стоял закрытый, у самой стены. Лоскут лежал в нём шесть лет, и за шесть лет о нём спросила одна Алис.

— Не знаю, — сказала она. — Знаю только, что без твоего слова тебя уже записали за Хамо. Со словом им придётся хотя бы врать громче.

— Громче они умеют.

Мэйбл выговорила это ровно, без злобы, и переставила колено, устраиваясь на земле поудобнее.

— Что мне говорить?

— Имя Роба. Землю у старого пня. Что Уилл жив.

— Про палочку?

— Про палочку в первую очередь. Что Уот унёс её в церковь при тебе.

— Спросят, кто видел.

— Скажешь: шла следом до кладбищенской стены. Дальше Хамо тебя догнал.

Мэйбл повторила про себя, шевеля губами. Вышло у неё в другом порядке.

— И про то, как тебя выдавали, — прибавила Алис. — Что Хамо держал тебя за руку, когда ты отвечала.

— Этого они не запишут.

— Пусть не запишут. Скажи вслух. Остальное придёт само, если хватит воздуха.

— А если не хватит?

— Тогда принеси дёрн. Пусть земля лежит при тебе.

Мэйбл опустила ладонь на доску снаружи. Пальцы у неё были в старых трещинах от мотыги. До дёрна оставалось с пядь. Земля подсыхала и сыпалась.

— Забери, — сказала Алис. — Спрячь у пня. Если дёрн найдут у меня, Уот поймёт, кто приходил.

— Пусть поймёт.

— Тебя ударят раньше, чем приедет Гервасий.

— Меня и так бьют.

— Тогда пусть хотя бы бьют за дело, которое ты сама выбрала при людях.

Мэйбл долго не двигалась. Затем приняла дёрн обратно через нижнюю щель. Земля крошилась; несколько крупинок остались на доске в келье. Алис собрала их пальцем и положила на край ларя. Не молитвенная вещь. Только след.

За оградой кто-то окликнул Мэйбл по имени. Она вздрогнула.

— Хамо?

— Мальчишка с верхнего двора. Но скоро будет и Хамо.

— Иди через огороды.

— Я пришла не только за землёй, сестра.

Алис ждала.

— Если клерки спросят, почему я молчала шесть лет, что отвечать?

Вопрос ударил сильнее, чем рассказ о Хамо. Молчание Мэйбл, как и молчание Хоба, было частью преступления и частью выживания. У тех, кто судит с дороги, такие вещи получаются простыми: видел — скажи, боишься — всё равно свидетельствуй. Линдвелл жил иначе. Здесь одна зима могла съесть у человека право говорить на годы.

— Ответишь: хотела дождаться суда и боялась не дожить до него.

— Это звучит трусливо.

— Это звучит живо.

Мэйбл ушла. Шаги её ушли вдоль кладбищенской ограды, в обход дороги, через старые могилы и крапиву у стены. Через малое время в деревне поднялся мужской голос — Хамо, вероятно, звал жену от верхнего поля. Мэйбл не ответила. Голос покатался по деревне и стих.

Эдита появилась у хозяйственной створки после полудня. Она принесла воду и хлеб, но сразу было видно, что пришла не из-за еды: корзину сунула слишком быстро, наружную щель прикрыла без стука, а руку держала внутри дольше нужного.

— Мэйбл была?

— Ты видела её?

— Я видела Хамо у верхнего поля. Он искал жену и ругался так, что даже гуси уходили с дороги. Мэйбл вернулась с дёрном под передником. Значит, была.

— Ты слишком хорошо видишь.

— Это мой главный грех.

— Главный у тебя впереди, если будешь так продолжать.

Эдита хотела ответить, но передумала. После Хоба она иногда вспоминала осторожность.

— Уот спрашивал Матильду, подходила ли Мэйбл к вашему окну. Матильда сказала, что у окна были только я и мальчик с солью. Мальчика она выдумала. Я спросила, зачем. Она ответила, чтобы Уоту было кого презирать без труда.

— Матильда сказала это?

— Нет, это уже я поняла. Она сказала: мальчиков с солью никто не считает.

Алис взяла хлеб. Руки у Эдиты были в муке и саже; зелёная нитка потемнела, но узел держался.

— Не ходи к Мэйбл.

— Я и не собиралась.

— Эдита.

— Правда. Сегодня не собиралась. Завтра я ещё не знаю.

— С сегодняшнего дня думай и за завтра.

Девушка вздохнула так, как вздыхают молодые перед чужой мудростью.

— Вы все хотите, чтобы я думала за старуху, а бегала за девку.

— Если выживешь, в Шрусбери будешь сама решать, как тебе бегать.

Эдита замерла.

— Кто вам сказал про Шрусбери?

— Ты говоришь о нём, когда молчишь.