Антон Абрамов – Замурованная (страница 8)

— Ты принесла?

В нижнюю щель вошёл свёрнутый край полотна. Внутри лежало несколько тёмных волокон, слипшихся от слюны и крови. Агнес держала свёрток пальцами, не выпуская, пока Алис не накрыла его ладонью.

— Он держал это во рту, — произнесла вдова. — Может, сам вцепился, когда отнимали. Может, затолкали, чтобы молчал. Не знаю. Только от его рубахи такого не оторвёшь.

Алис развернула лоскут на коленях и подвела нитку к обрезанному краю. Свету из хозяйственной щели хватало на то, чтобы увидеть тёмное на тёмном. Тон вроде тот же. Нить такая же плотная. Тут пальцы у неё пошли быстрее, чем следовало, и она положила обе вещи на колени и убрала руки.

— Что Хоб говорил перед уходом?

Агнес втянула воздух. Ткань занавеси прижалась к дереву: женщина склонила голову.

— Сидел у очага, — начала она, и голос ушёл ниже. — Фляга рядом стояла полная. Тёр ладони. Я спросила, что у него с руками. Он ответил: земля всё равно помнит кожу. Я решила, лихорадка. К ночи заговорил про клерков: приедут, и мёртвые начнут звать тех, кто их носил. Я осерчала. Хлеба на два дня, дочь кашляет, а он про мёртвых. Тогда он выдохнул: «Бродягам церковное сукно не дают». Я запомнила. Дурные слова.

— Он называл Ансельма?

— Начал с «отец». Дальше замолчал. Может, хотел сказать о своём отце. Может, о священнике. Я не успела узнать. Утром его не было.

— Ты помнишь, как он принёс лоскут в первую зиму?

— Помню.

Ответ Агнес пришёл твёрдо.

— Он ударил меня в тот день. Первый раз за брак. Я хотела пустить сукно на детскую заплату, потому что в доме холодно и дети дрожат. Он вырвал из рук и твердил, что это не наше, это надо к святой. Тогда вы ещё были для нас новой, страшной. Я думала: мертвецу всё равно, а детям нет. Хоб плакал после. Не просил прощения, просто плакал, сидя у двери.

За стеной прошли двое. Один голос принадлежал Осме. Агнес умолкла, и Алис спрятала волокна в складку рукава. Мужчины остановились у поворота.

— Видел её? — спросил Осма.

— Мэйбл орёт у колодца, Агнес при ней.

— Если врёт, Уот с неё кожу снимет.

— С Мэйбл?

— С того, кто врёт.

Шаги удалились к дороге. Агнес долго молчала, даже после того как они ушли.

— Я не смогу сказать это при них, — выговорила она. — Уот поставит Осму передо мной, и язык уйдёт.

— Сегодня говоришь у окна.

— Этого мало.

— Да.

Простой ответ был честнее утешения. Агнес приняла его без обиды.

— Тогда храните. Если завтра я стану молчать, эта нитка пусть молчит вместо меня.

— Вещи не говорят без людей.

— У вас говорят.

Алис сжала волокна в рукаве.

— Они напоминают. Это другое.

— Для меня хватит и напоминания.

Агнес ушла так же тихо, как пришла. Через минуту у колодца крик Мэйбл достиг нового края: она обвиняла Хамо в том, что он считает чужие ведра своими только потому, что Уот однажды кивнул в его сторону. Голоса людей поднялись, кто-то засмеялся, Осма выругался. Под этим шумом Агнес вернулась к дому.

Алис закрыла внутреннюю створку и пошла к ларцу. На доске рядом лежал старый лоскут. Она развернула свёрток Агнес, положила волокна у края починки. Теперь сходство было заметнее. Нить изо рта Хоба могла принадлежать тому же сукну или близкой ткани; уверенности не было, зато появилась связь, которую уже невозможно отвести как стариковскую болтовню.

Снаружи Уот подошёл к окну без стука.

— Агнес здесь?

Алис не успела убрать лоскут, но он лежал ниже подоконника, невидимый за стеной.

— Она просила молитвы за мужа.

— Тело ещё не предано земле. Молитву получит вечером.

— Жена имеет право просить раньше.

— Жена имеет право плакать. Право обвинять она получит, когда сможет говорить без горячки.

Он стоял ближе обычного. Голос оставался дневным, сухим, приученным к свидетелям, но у тропы никого не было. Даже Осма задержался у колодца.

— Что она принесла?

— Имя Хоба.

— Имя я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

Пауза была короткой.

— Потому что Хоб рылся в земле, где лежат многие. Если каждый начнёт вытаскивать из ямы тряпки и кости, клерки найдут приход в безумии.

— Вы боитесь безумия клерков?

— Я боюсь живых, которые после клерков останутся здесь.

— Хоб тоже остался бы.

— Хоб сам полез к месту, где ему велели не ходить.

— Кто велел?

— Я.

В этом признании не было слабости. Уот охотно признавал распоряжение, если распоряжение выглядело разумным.

— Почему?

— Старая яма осыпается. Дети лезут смотреть. Собаки роют. Перед приездом церковных людей надо убрать срам, который мы вынуждены были терпеть из-за чужой войны короля с папой.

— Срам или следы?

Уот ударил посохом по плите. Не сильно. Достаточно, чтобы звук вышел коротким.

— Следы чего, сестра?

Алис коснулась пальцами лоскута, лежавшего на доске.

— Того, что люди боятся назвать.

— Люди боятся многого. Дайте им святую у стены, и они принесут ей страх вместо истины.

— Иногда страх помнит дольше истины.

— Тогда молитесь за страх. А найденные вещи передайте мне, если Агнес оставила их у вас.

Теперь он произнёс прямую просьбу. Алис почувствовала, как маленькие волокна в рукаве стали тяжёлыми.