Антон Абрамов – Замурованная (страница 7)

— Отец? — прошептала она.

Свечу погасили пальцами.

Темнота стала полной. В ней прошёл звук закрываемого сундука, осторожного замка, шага к южной двери. У порога железо снова задело плиту. Створка открылась, выпустила человека и закрылась почти без звука.

Алис стояла у сквинта, пока колени не начали дрожать. Если это был Ансельм, он входил в церковь своим правом и избегал её по причине, которую пока нельзя назвать. Если это был Уот, он работал в темноте с листами, которые днём уже держал в руках. Если это был кто-то третий, этот третий имел ключ или получил его от человека с ключами.

Окно к людям оставалось тихим. Ночной шёпот не пришёл. Отсутствие его оказалось странным даром: Алис не нужно было сразу выбирать, спрашивать ли Ансельма о человеке в хоре и услышать ли в ответ готовое объяснение.

Она вернулась к постели, достала из-под подушки тёмный лоскут и положила рядом с молитвенным листом. Две вещи лежали отдельно. Между ними оставалось место для вопроса, который уже нельзя было вернуть в прежнюю тьму: кто открывает южную дверь, когда вся деревня спит и церковь, по словам рива, закрыта?

Глава 4. Доброе сукно

Хоба принесли к северной стене на дверной створке, снятой с его собственного сарая. Мужчины шли медленно: тропа между кладбищенской оградой и кельей была узкой, створка цепляла траву, один носильщик всё время оступался, другой бранился себе под нос, и тело под серым полотном съезжало к краю. Агнес шла сбоку. Она держалась за доску обеими руками, хотя мужчины велели ей отойти, и всякий раз, когда створка наклонялась, из её горла выходил короткий сухой звук, похожий не на плач, а на удар.

Алис стояла за занавесью окна к людям. Через нижнюю щель она видела мало: край полотна, босую пятку Хоба, руку, выпавшую вниз, пока носильщики поворачивали у стены. Пальцы у мертвеца согнулись, под ногтями темнела земля. Один мужчина попытался уложить руку на грудь, но створка качнулась, и рука снова опустилась. Агнес рванулась к ней, Осма перехватил женщину за плечо.

— Не трогай, — приказал он. — Рив велел ждать осмотра.

— Он мой муж.

— Был.

От этого слова Агнес перестала вырываться. Она окаменела на месте, и Осме самому пришлось отпустить её, потому что держать такую неподвижность оказалось труднее, чем крик.

Уот стоял у прохода к церковному двору. Сегодня он не подошёл к окну, не поздоровался с Алис, не обратился к женщинам у ограды. Распоряжался оттуда, где тропа расходилась к сараям и к северной канаве, и вся деревня слышала его без лишнего голоса.

— В сарай. Дверь закрыть. До вечера никто, кроме Агнес и Осмы, внутрь не входит.

— Я сама его обмою, — выговорила Агнес.

— При Осме.

— У мёртвого и так мало стыда оставили.

Уот повернул голову. Даже за занавесью Алис почувствовала, как люди возле стены приготовились к его ответу.

— Стыд живых опаснее, Агнес. Твой муж поднял всю деревню к старой яме.

— Он туда не сам пошёл.

— Это скажешь клеркам, когда они приедут. Сегодня тело надо сохранить от рук и языка.

Носильщики понесли створку дальше. Агнес пошла за ними, и только у самой ограды обернулась к келье. Алис не видела её глаз, но услышала, как женщина втянула воздух, собираясь позвать. Осма подтолкнул её к сараю. Полотно над телом качнулось, рука Хоба исчезла за поворотом.

На тропе осталась грязная шапка. Осма вернулся, поднял её двумя пальцами, вытряхнул землю и сунул за пояс. Движение вышло слишком деловым для вещи, которую жена, может быть, хотела бы положить к телу. Уот заметил это и ничего не произнёс.

Когда люди разошлись, у окна воцарилась пустота. В деревне после найденного тела часто становилось шумно: соседи выспрашивали, женщины бежали к дому, дети повторяли взрослые слова, пока их не били по губам. Сегодня шум держали на поводке. Уот уже привязал к смерти Хоба готовую версию, и Линдвелл, привыкший за годы запрета к чужим версиям, осторожно примерял её на себя.

Миску пропихнули в щель боком, и отвар плеснул через край раньше, чем Алис подставила ладони. На пальцах у Эдиты темнели свежие ссадины.

— Я помогала Агнес у сарая, — выдохнула она. — Осма хотел вытолкнуть её за дверь, а она вцепилась в створку. Меня тоже оттолкнул.

Она сунула руку дальше в отверстие, чтобы стало видно. Ладонь была содрана у основания большого пальца, тем самым краем, которым цепляются за дерево.

Алис взяла миску и есть не стала.

— Тело где нашли?

— У старой ямы. Не в глубине, на краю, где земля осыпалась. Уот говорит: полез после эля, поскользнулся, ударился и задохнулся в глине.

— Кто нашёл?

— Тома с младшим братом. Мать их теперь клянётся, что дети шли по дороге и ничего не видели. На кухне Тома говорил другое. Хоб лежал грудью к яме, головой вниз. В кулаке была глина, светлая, какая лежит глубоко.

Алис поставила миску на доску. Накануне, по словам мельничихи, Хоб сидел у той же ямы и держал палку, как крест. Палку потом забрал Осма.

— Рана?

Эдита замялась. Страшные подробности она любила, пока они оставались рассказом; сейчас голос у неё сделался младше.

— За ухом кровь. Уот показал всем на корень в откосе. Может, и правда ударился. Только Осма про падение говорил ещё до того, как тело подняли. И на корень показал раньше Уота.

— Что с одеждой?

— Рубаха порвана у ворота, штаны в глине. А во рту...

На тропе стукнуло ведро. Эдита придвинула створку, оставив палец в щели. Прошла Матильда, браня кого-то за грязь на дне вёдер, и голос её ушёл к кухне.

— Во рту у него были тёмные волокна. Агнес увидела первой. Осма полез ножом, хотел выскрести, а она вцепилась ему в руку зубами и не разжимала, пока он не заорал. Успела снять с губ мужа нитку. Спрятала в кулаке. Я видела.

Отвар в миске остыл, поверху затянуло плёнкой.

— Уот знает?

— Осма знает, что она что-то взяла. Уот велел искать. Агнес держит руки под покрывалом и никому не показывает. Мэйбл собирается провести её к вам через огород перед вечерней подачей воды.

— Эдита.

— Я не говорила, что сама поведу.

— Ты уже знаешь путь.

Девушка отвернулась от щели.

— Если Агнес не придёт, нитку отберут. Хоба засыплют. Завтра все будут повторять про эль и корень.

— А если ты попадёшься у огорода, Уот узнает, зачем она шла.

— Он и так узнает.

— Позже — иногда значит живой.

Эдита хотела бросить резкое слово, но сдержалась. Это было на неё не похоже и потому испугало сильнее спора.

— Хорошо, — буркнула она. — Я скажу Мэйбл, пусть идёт сама. А я буду на кухне и громко ронять котлы, чтобы Матильда знала, где я.

— Это уже лучше.

— Лучше для вас. Мне ещё чистить всё, что уроню.

Она закрыла ставню. Через несколько мгновений Алис услышала, как Эдита на самом деле задела что-то во дворе; раздался звон посуды, Матильда закричала, и девушка ответила ей с такой обидой, что ложь получилась убедительной.

Алис достала из ларца тёмный лоскут. Положила его на колени, рядом с хлебом, к которому так и не притронулась. Вещь, много лет лежавшая внизу среди чужих просьб, теперь требовала иного взгляда. Она больше не была бедной заменой имени. Она становилась причиной смерти Хоба или тем, к чему смерть пыталась вернуться.

Хоб принёс её в первую зиму. Хоб молчал шесть лет. Хоб пошёл к яме перед приездом клерков. Во рту у него нашли волокна. Между этими событиями ещё оставались пустоты, но пустоты уже не были случайными. Алис провела пальцем по починке. Сукно держалось крепко, шов не распустился, хотя тело, от которого оторвали этот кусок, давно должно было потерять форму в общей земле.

Окно к людям зашуршало ближе к вечеру. На тропе было людно: после найденного Хоба никто не хотел проходить возле северной стены в одиночку, но всякий хотел знать, кто туда прошёл. Алис услышала несколько нарочно громких голосов у дороги, затем тихое покашливание у занавеси.

— Сестра.

Агнес говорила низко. Крик у носилок сорвал верхние ноты её голоса, оставив сухую сердцевину.

— Я здесь.

— Мне дали время до заката. Осма стоит у сарая, считает, что я с Мэйбл у колодца. Мэйбл сейчас спорит с Хамо так громко, что вся улица слушает её, а не меня.

Алис села ближе к решётке.