Антон Абрамов – Замурованная (страница 6)

— Ты тоже боишься?

— Конечно. Только я ещё злюсь, а злость мешает бояться с пользой.

Алис поставила миску на доску.

— Злость мешает жить дольше.

— Старые живут долго, а что толку?

— Спроси Олдреда, когда верёвку снова повесят.

Эдита фыркнула. Смех вышел слабым, но всё же вернул ей лицо живой девушки, а не носительницы новостей.

— Уот спрашивал сегодня, не передавала ли Агнес что-нибудь к вашему окну. Я была возле курятника, слышала от Матильды. Матильда ответила, что у окна была только я.

— Правду ответила.

— Пока да.

— Не ходи к Агнес.

Эдита посмотрела в щель так пристально, как могла смотреть только она, не видя лица Алис целиком.

— Если не я, кто узнает?

— Узнает тот, кому опасность уже принадлежит. Ты пока стоишь с краю.

— С краю тоже сталкивают.

Ответ был детский и точный. Алис не нашла для него мягкого возражения.

— Сегодня держись кухни. Слушай, если говорят рядом. Сама не спрашивай.

— Вы это говорите так, словно вопросы всегда начинаются с языка. Иногда достаточно пройти мимо.

— Тогда проходи мимо медленнее.

Эдита взяла пустую кружку и ушла. Через несколько мгновений вернулась рука: девушка забыла забрать тряпицу от хлеба. Она вытянула её из щели и уже с дороги прошептала:

— Если Агнес всё же выйдет, я стукну дважды.

Ставня закрылась.

День прошёл в мелких голосах. У окна к людям останавливались те, кто приносил просьбы, не связанные с Хобом: женщина с больным боком, мальчик за мать, старик, потерявший мерку соли и уверенный, что её взял сосед. Алис слушала, отвечала, молилась коротко, поскольку мысли возвращались к южной двери. Когда человек внутри стены узнаёт мир через отверстия, любой новый путь становится раной. Южная дверь была не её окном, но именно через неё в закрытую церковь вошёл Уот и открыл сундук.

К вечеру пришёл сам рив.

Он остановился у занавешенного окна, как утром, на расстоянии, где голос проходил ясно, а приличие сохранялось.

— Хоб мог уйти к броду, — произнёс он. — Если Агнес станет приходить сюда и будить слухи, удержите её.

— Вы говорили это уже.

— За день слухи успели вырасти.

— У Хоба дома остался плащ.

— Плащ нужен тем, кто собирается в дорогу. Старик, если испугался, мог идти без всякого сбора.

— Чего он испугался?

— Собственной памяти.

Алис положила ладонь на край решётки.

— Память не гонит человека к броду без фляги и шапки.

— Память гонит сильнее палки, если человек всю жизнь носил в себе дурной поступок.

— Какой поступок носил Хоб?

Уот приблизился на шаг. Алис услышала кожу его пояса, слабое движение ножен.

— Сестра, вы много лет принимаете людские страхи. Не каждый страх стоит раскапывать до кости.

— Хоб раскапывал землю у ямы.

— Поэтому его и ищут.

— У ямы?

— Там тоже.

Ответ слишком поздно пришёл к точности. Он мог значить всё, что понадобилось бы завтра. Уот умел оставлять слова с открытым краем.

— Когда приедет Гервасий, он спросит о сундуке.

— Пусть спрашивает.

— И о том, кто открывал южную дверь.

— Я открывал её сегодня при свете, для уборки и проверки церковных вещей. Осма был со мной. Это легко подтвердить.

— А ночью?

Ткань у окна не двигалась, но за ней стало тише. Где-то за оградой женщина позвала козу, внизу откликнулась собака, и эти бытовые звуки на миг сделали вопрос Алис слишком явным.

— По ночам церковь закрыта, — произнёс Уот.

— Ключ у вас.

— Ключ можно держать и не пользоваться.

— Да.

Он понял, что она не спорит. Спор позволил бы ему завершить разговор распоряжением. Согласие оставило вопрос стоять между ними.

— Вам следует беречь силы, — вымолвил он. — После приезда клерков много людей захотят услышать от вас то, что им выгодно.

— А вы?

— Я хочу, чтобы приход пережил их приезд без новой смуты.

Уот ушёл. Его шаги направились к южной стороне. Железный зацеп прозвучал на плите, затем исчез в траве. Алис осталась у окна, пока сумерки не скрыли нижнюю щель.

Ночью она легла одетой. Лоскут доброго сукна лежал под подушкой, молитвенный лист — у края постели. Она не знала, что именно ждёт: ночного Ансельма у окна, стука у хозяйственной створки от Эдиты, крика Агнес, звука лопат у северной канавы. Вместо этого пришла южная дверь.

Ключ повернули очень осторожно. Железо не скрипнуло, а только коротко вздохнуло в замке. Створка открылась на узкий проход и закрылась сразу за вошедшим. Алис уже стояла у сквинта. Хор был темен, но человек принёс малую свечу, прикрытую ладонью. Свет не показывал лица. Он вырезал из темноты нижний край одежды, сапоги, руку у пояса. Правая нога шла твёрдо. Левая догоняла через малую задержку. У алтарной ступени железо коснулось знакомой плиты.

Алис не позволила себе назвать имя.

Человек подошёл к сундуку. Свечу поставил низко, между ступенью и стеной, так, чтобы свет не ушёл в неф. Крышка поднялась медленнее, чем днём. Пергамент зашуршал. Шнур с печатью тихо ударился о дерево, и в этот раз рука сразу удержала его, словно владелец движения помнил утреннюю ошибку. Из сундука достали тот малый лист, который Уот днём закрывал плечом от Осмы. Человек раскрыл его, держал долго, затем приложил к другому листу. Свеча дрогнула.

Алис вдруг поняла, что задерживает дыхание. Грудь заболела. Она сделала вдох слишком резко, и через сквинт вышел слабый звук.

В хоре всё остановилось.

Человек повернул голову к стене. Лица не было видно, но Алис почувствовала направленность этого взгляда, как чувствуют руку возле закрытых глаз.