Антон Абрамов – Замурованная (страница 5)

— Хорошо.

Эдита удивилась.

— Вы впервые хвалите меня за то, что я не подошла.

— Запомни это чувство.

— Оно мне не нравится.

Алис позволила себе слабую улыбку. Девушка улыбки за щелью не видела, но услышала её в голосе.

— Ступай к кухне и мешай там всем.

— Я умею.

— Да.

Эдита задержалась.

— Сестра, а тот лоскут у вас? Тот, про который Хоб когда-то говорил?

Алис ответила не сразу. За служебным окном темнело, и под стеной мог стоять кто угодно.

— У меня много лоскутов.

— Я поняла.

Она закрыла ставню. Через стену Алис ещё слышала, как Эдита отходит, ругаясь на курицу под ногами; потом девушку окликнула Матильда, и голос Эдиты сделался послушным.

Ночь пришла без шёпота у большого окна. Алис ждала его дольше, чем хотела себе признаться. Сидела у занавеси с лоскутом в ладони и слушала деревню: у дома Хоба плакала Агнес, у северной канавы вполголоса перекликались мужчины. Возле южной двери один раз прозвучал ключ, хотя створка, кажется, так и осталась закрытой. Может, проверяли замок. Может, нет. Пальцам было чем заняться: узел шнурка, край лоскута, снова узел. Кошка спала у ларя и во сне перебирала лапами.

Алис разложила лоскут на коленях. Доброе сукно. Старая аккуратная починка. Рука, с которой сняли кольцо. Хоб у ямы, Уот у окна, шапка у северной канавы. В правду, которую можно произнести вслух, это пока не складывалось. Но и простым страхом старика быть перестало.

Она провела пальцем по шву. В темноте ткань не имела цвета — только рубец под пальцем, крепкий, аккуратный. Упрямый. Шов женщины, давно лежавшей за канавой, держался крепче, чем слова живых.

За стеной Агнес снова выкрикнула имя мужа. Никто не ответил ей сразу. Алис сжала лоскут в ладони и начала молитву за Хоба как за живого. Сердце уже подбирало слова для мёртвого.

Глава 3. Южная дверь

Южную дверь открыли среди белого дня. Алис услышала ключ раньше, чем поняла, откуда идёт звук. В церкви давно привыкли к закрытому дереву, к замку, который служил больше памяти, чем делу, к тишине за сквинтом, где в прежние годы двигались свечи и человеческие руки. Теперь железо повернулось в накладке, створка коротко скрипнула, и пустой неф принял шаги.

Она отложила иглу. Нитка осталась висеть из края рукава, маленькая серая петля на тусклой ткани. Кошка подняла голову у ларя, раскрыла один глаз и снова закрыла: дневные звуки церкви её интересовали меньше мышиного хода под досками. Алис подошла к сквинту и склонилась к щели.

В хор вошёл Осма с прутяной метлой. Он держал её через плечо, как копьё, и почесал затылок, прежде чем взяться за работу. За ним появился Уот. На поясе у него висел большой ключ от южной двери; он не спрятал его сразу, дал свету лечь на железо, затем убрал связку под край туники. Левая нога запаздывала, железная полоса на обуви время от времени задевала плиту. Этот звук не был громким, но в запертой церкви любая малая вещь становилась слышнее самой себя.

Уот остановился у входа в хор и огляделся. Не крестился. Не склонил головы перед алтарём. Он пришёл сюда по делу, и церковь в этот час была для него помещением, которое требуется подготовить к приезду людей с перьями и правом спрашивать. Осма начал мести пол у южной стороны, поднимая сухую пыль. Алис почувствовала её во рту через сквинт и отодвинулась, но глаз от щели не отвела.

— Сначала у двери, — распорядился Уот. — Следы сапог клерки заметят раньше молитв.

Осма провёл метлой по полу с нарочитой силой.

— Клерки везде видят грязь, кроме своей дороги.

— Молчи и мети.

Уот направился к сундуку у северной стороны хора. Сундук стоял там ещё при Ансельме: тяжёлый, тёмный, с железными полосами и крышкой, которая поднималась лишь после долгого сопротивления петель. В нём держали церковные вещи, старые листы, шнуры с печатями, счётные палочки, доверенные когда-то священнику как человеку, чья память находилась между господским двором и деревней. После закрытия церкви сундук редко открывали при людях. Ключи, как многое другое, оказались у Уота «для сохранности».

Рив опустился перед замком. Двигался он без спешки; человек, за которым наблюдают, часто торопится либо чрезмерно медлит. Уот делал так, чтобы всякое движение выглядело уместным. Замок поддался, крышка пошла вверх. Сухой звук петель достиг кельи, и у Алис отозвалась память: отец Ансельм у этого сундука, рукав, зацепившийся за железо, его раздражение, старая Ависа, которая позднее ворчала из-за прорехи.

Осма перестал мести и подался ближе.

— Там и палочки лежат?

— Те, что касаются церкви.

— Мэйблова тоже?

Уот повернул голову. Осма сразу вернулся к метле, но вопрос уже прошёл через хор и вошёл в келью. Мэйбл ещё не приходила к окну в эти дни, однако её история жила в деревне годами: муж умер, сын ушёл на дальнюю сторону, дом перешёл к новому мужу, земля сменила руки, а кто спрашивал о старом праве, тому советовали дождаться суда. Суд не приходил.

— Тебя палочки не касаются, — произнёс Уот. — Если хочешь держать в голове чужие зарубки, сперва научись считать свои долги.

Осма засмеялся, но смех вышел коротким.

Уот вынул из сундука связку пергаментов. Восковой оттиск ударился о дерево, когда шнур соскользнул к краю. Алис не могла рассмотреть знак, но видела, как рив удержал печать пальцем, чтобы та больше не стучала. Он раскрыл один лист, долго смотрел, губы его двигались без звука. Затем достал другой, меньший, сложенный вчетверо. Тот он держал ближе к груди, закрывая от Осмы плечом.

— Этот в дом? — спросил Осма.

— Этот останется там, где лежал.

— Лорд спросит.

— Лорд спросит меня. Тебя спросит метла, если снова встанешь.

Осма с силой ударил прутьями по полу. Пыль поднялась светлым облаком, и Алис закашлялась в локоть. Уот, вероятно, услышал; он посмотрел в сторону сквинта. Щель была слишком узкой, чтобы встретиться глазами, но Алис всё равно отступила на шаг. Сердце билось быстро, и от этого злило собственное тело. Она находилась в келье по обету, за стеной, за решётками, под словом церкви, и всё же стояла в тени, как девчонка, пойманная у чужой двери.

Крышка сундука опустилась с тяжёлым стуком. Уот проверил замок, убрал ключи, велел Осме вынести сор к южной стороне, где его сожгут до приезда клерков. Перед выходом рив снова прошёл у алтарной ступени. Левая нога задержалась у той же плиты, железо задело край. Алис невольно сосчитала промежуток между шагами.

Когда южная дверь закрылась, в хоре ещё долго держался запах пыли и потревоженного дерева. Алис вернулась к скамье, но шить уже не смогла. Нитка путалась, игла дважды вошла мимо края, и она убрала работу на полку.

Хозяйственная створка открылась ближе к полудню. Эдита явилась с миской отвара и куском хлеба, завернутым в грубую тряпицу. На лбу у неё была полоска сажи; видимо, кухонная женщина заставила её снимать котёл с очага.

— Видели? — прошептала она, не успев поставить миску.

— Уота в церкви?

— Значит, видели. Он открыл сундук при Осме. Матильда уверяет, что всё по приказу клерков, хотя клерки ещё только едут и ничего приказать не успели.

— Кто держал ключи до запрета?

— Отец Ансельм, один. Второй ключ был у старого ризничего, но тот умер во вторую зиму. После смерти его жена отдала связку Уоту, потому что рив пришёл с людьми лорда и сказал: церковное добро нельзя оставлять при вдове. Вдова потом плакала, что отдала больше, чем должна. Только что с плача? Ключ уже у пояса.

— У Ансельма мог остаться свой ключ?

Эдита задумалась. Она любила отвечать быстро; задумавшись, становилась серьёзнее и старше.

— Если был, его искали. После его ухода дом священника смотрели. Уот тогда говорил, что надо защитить церковное имущество от королевских людей. Осма выносил оттуда ящики, книги и мешок с одеждой.

— Ты это видела?

— Мне было меньше лет, но корзину я уже носила. Помню мешок, потому что из него торчал край белой ткани. Матильда велела не глазеть.

Алис приняла миску. Гороховый отвар был жидкий, на поверхности плавала зелень, которую на кухне добавляли ради вида. Есть не хотелось.

— Что с Хобом?

Эдита сглотнула. Здесь быстрые ответы у неё тоже кончались.

— Не нашли. У ямы стоят Осма и ещё двое. Шапку держат у Уота. Агнес хотела выйти к вам, её посадили в доме с соседкой. Соседка Уоту родня через жениного брата, так что сторож верный.

— Агнес знает про лоскут?

— Думаю, да. Хоб ведь дома языком молол, когда пил. Но она не дура, держала при себе. До вчерашнего.

— Кто говорит, что он ушёл к броду?

— Уже все, кто боится Уота.

Эдита сказала это и прикусила губу. Слова вышли слишком прямыми, даже для служебной щели.