Антон Абрамов – Замурованная (страница 4)

Снаружи разгорался день. Без колокола Линдвелл всё равно знал время. Стучала кухня; люди тянулись к лугам; возле канавы орали гуси. К середине дня детей переставали гонять и начинали бранить — по этому в деревне сверяли обед вернее всякой тени. К окну к людям пришла мельничиха. Благодарила за Перкина, обещала сыр каждый день до воскресенья, если Господь удержит жар, и попросила подержать крестик до заката.

— Когда церковь откроют, его надо будет принести к алтарю? — спросила она.

— Если мальчик поправится, принесёшь сама.

— А если снова станет хуже?

— Тогда пришлёшь за тем, кто приедет с архидьяконом.

Мельничиха вздохнула.

— Мы столько лет посылаем за теми, кто должен приехать, что дорога над нами, поди, смеётся.

Алис молчала. Человек у окна часто ждал возможности произнести собственный страх так, чтобы тот вышел из груди и немного постоял снаружи. Мельничиха потёрла край занавеси между пальцами.

— Вы слышали про Хоба?

— Слышала.

— Мой муж говорит, он вчера сидел у ямы до темноты. Не пил. Просто сидел. Это страшнее пьянства: пьяный поёт или ругается, а Хоб молчал и держал палку, как крест. Мальчишки его дразнили, он поднял на них глаза — и они разбежались. Тома теперь уверяет, что старик знал имя мертвеца.

— Какое?

— Этого Тома уже не говорит. Мать заперла его в кладовой, а Уот велел держать язык при себе. Моему Перкину жар отпустил, сестра, а мне всё равно боязно. Когда в деревне начинают затыкать детей, взрослым тоже лучше держать дверь на засове.

Она ушла, забрав от решётки пустой край передника. Алис осталась с крестиком. Перкин к вечеру получит свою вещь обратно, если мать осмелится прийти. Лоскут безымянного за шесть лет не спросил никто. Живые возвращались за крестиками и пуговицами; про эту ткань живым было спокойнее не помнить.

Ближе к полудню у северной тропы прозвучал зацеп обуви. Кошка подняла голову раньше, чем Алис разобрала шаг. Уот остановился у окна к людям. Приход его обходился без знака: дневной власти условный стук ни к чему. Это ночной шёпот стучал с показной осторожностью.

— Сестра Алис.

— Я слушаю.

— Агнес может прийти к вам. Если начнёт говорить о муже, удержите её от безумных обвинений.

— Хоб найден?

— Пока нет.

— Тогда отчего Агнес должна говорить о нём как о мёртвом?

Уот ответил не сразу. Пауза не походила на смущение: он взвешивал, сколько можно дать.

— Женщины часто хоронят мужа в голове раньше, чем его принесут к дому. Особенно если муж пил и шёл туда, куда ему велели не ходить.

— Ему велели не ходить к яме?

— Всем велели.

— После того как он там сидел?

Уот сдвинул посох. Дерево коснулось плиты.

— Яма осыпается. Ребёнок может погибнуть. Старик мог погибнуть. Я отвечаю за порядок до приезда церковных людей.

— Агнес говорит, плащ остался дома.

— Пьяный не выбирает дорогу по погоде.

— Фляга тоже дома.

— Значит, пил до выхода.

Ответы ложились быстро, один к другому, как камни в подготовленное место. Алис держала ладонь на лоскуте, спрятанном в складке платья.

— Вы хотите, чтобы она не подходила к моему окну?

— Я хочу удержать страх от домов за день до клерков. Хоб много лет носил дурную совесть из-за той зимы. Такие люди под старость говорят что угодно, лишь бы облегчить грудь.

— Что он носил из той зимы?

Уот приблизился на шаг. Ткань между ними слабо шевельнулась.

— Вы храните в ларце многие вещи. Не всякая тряпка от мертвеца делает мертвеца святым.

Алис не двинулась. Про ткань она не сказала ему ни слова — к ларцу он пришёл сам.

— Вы знаете, что Хоб принёс мне ткань?

— Половина Линдвелла несёт вам ткань, крестики, пуговицы, гнилые палочки, всякую дрянь, которую дома держать страшно. Вы не обязаны помнить каждую.

— А вы помните.

Уот помолчал.

— Я помню то, что может поднять смуту.

За оградой прошла женщина с вязанкой хвороста. Уот отступил от занавеси, возвращая разговору дневной вид.

— Если Агнес придёт, примите имя мужа и молитву. Остальное пусть оставит людям, у которых есть право спрашивать.

— У кого есть право спрашивать?

— Приедет Гервасий — спросит. Я отвечу за дорогу, яму и сундук.

Он ушёл. Знакомый зацеп прозвучал у первой плиты, потом шаги стихли к южной двери. Алис долго сидела у окна, придерживая лоскут в складке платья. Уот знал о ткани. Мог знать из болтовни Хоба после той зимы. А мог видеть сам, как носильщик отрывает кусок от одежды безымянного. Разница выходила огромная, только молчание пока было на обе одно.

День тянулся тяжело. Эдита больше не приходила: на кухне, надо думать, держали её при работе. К окну шли мелкие просьбы. У старухи болел бок; мальчика прислала мать; мужчина с луга уверял, что серп его спрятал из зависти сосед. Кто-то, не показавшись, оставил у решётки яйцо в тряпице — за кого молиться, не сказал. Разговоры выходили короткие, и уходили люди с облегчением: за их страхами старая яма не стояла.

Под вечер вернулась мельничиха за крестиком Перкина. Мальчик ел, жар не поднимался. Она забрала кривой оловянный знак, поцеловала и спрятала в пазуху.

— Если Агнес придёт ночью, я проведу её через наш двор, — сказала она. — Мельник спрашивать не станет, если я велю ему смотреть в другую сторону.

— Не веди её через воду.

— Знаю. Эдита тоже той стороной не ходит после детской беды. Все знают.

Алис кивнула за занавесью.

— Пусть Агнес решит сама.

— Она уже решила. Её удерживают.

Мельничиха ушла. Скоро с дороги донёсся крик — женский, высокий, с оборванным концом. Алис поднялась у окна, но крик не повторился. У северной канавы началось движение: мужские голоса, окрик Осмы, стук палки о доску, а может, о ворота. До кельи слова доходили кусками. Нашли шапку. Детей не пускать. Уот велел держать людей у дороги.

Хоба не назвали найденным. Этого уже хватало для страха.

В сумерках Эдита всё же подбежала к хозяйственной створке. Дышала сбито, посмеивалась от страха и никак не могла начать.

— Его шапка у ямы. И палка. Осма забрал обе. Агнес вырвалась из дома, Уот велел отвести её назад. Она кричала: без шапки Хоб к броду не пошёл бы, а без плаща и до мельницы не дошёл бы. Осма твердил, что шапку старик мог потерять раньше. Агнес плюнула ему под ноги.

— Тела нет?

— Говорят, нет.

— А ты что видела?

— Видела, как Осма нёс что-то в мешке. Небольшое. Может, шапка и палка. Может, ткань. Я не подошла.