Антон Абрамов – Замурованная (страница 3)

— Я устала от тайных слов.

— Тайна сберегла не одну душу.

Так ответил бы священник, который прячется среди врагов. Или человек, которому нужна темнота.

— Благословите меня.

В нижнюю щель вошла рука: два пальца, тёплая кожа, короткая тень ногтя. Алис наклонилась. У основания пальцев прощупывалось утолщение, какое оставляет тяжёлая работа. Прежнюю руку Ансельма она знала хуже, чем хотела бы. Длинные пальцы у чаши, чернильный след сбоку ногтя, повязка после того, как он резанул себя ножом для пергамента. Ночная рука была грубее. Ответ поднялся сам, раньше вопроса: годы укрытия меняют тело, священник в бегах берётся за любую работу.

Она коснулась губами пальцев.

Шёпот повёл формулу. Латынь шла тихо, срезанная тканью. В одном месте окончание опять царапнуло слух. В листе, писанном рукой Ансельма, стояло другое слово, и Алис знала какое. Она дала неверному пройти.

— Amen.

Рука ушла.

— Когда явятся клерки, берегись расспросов Уота и Осмы. Они захотят взять тебя страхом. Говори только то, что слышала.

— Я слышала вас.

— Этого довольно.

Он пошёл прочь. У первой плиты железный край башмака дал короткий зацеп. Дальше шаги сошли на траву и пропали у северной канавы.

Алис осталась у занавеси. За стеной было темно, створка заперта до утра. Она все продолжала держать пальцы у губ, словно на коже ещё оставалось благословение, и беззвучно, раз за разом, повторяла латинскую формулу — правильно, так, как стояло в листе, — пока чужая ошибка не сделалась тише её собственной молитвы.

Глава 2. Ларец

Ларец открывался туго. Дерево разбухало каждую зиму, усыхало к лету, и маленький железный ключик, который Алис носила на шнурке под платьем, всякий раз требовал терпения. Она вставила его в замок до первого света, когда деревня за стеной только начинала шевелиться, а в келье ещё держалась ночная прохлада. После ночного гостя — если это был Ансельм, если у священника в бегах рука могла так огрубеть — спать она уже не смогла. Про то слово в латинской формуле она старалась пока не думать. Не выходило. Верное слово с ночи так и стояло на языке, будто его там оставили нарочно.

Кошка сидела на крышке и не хотела уступать место. Алис сняла её двумя ладонями, получила сердитый взгляд и положила на доски вчерашнюю корку. Пока кошка хрустела хлебом, Алис повернула ключ. Замок щёлкнул, крышка поднялась на толщину пальца и застряла; пришлось поддеть край ножиком, стараясь не сломать старую петлю.

В доме Хью такой ларец годился бы под гребень да свадебную ленту, ну и пару монет на крайний случай. В келье он стал хранилищем просьб, которые люди боялись оставлять при себе. Вещи сюда попадали без торговой цены: оловянный крестик больного мальчика; пуговица — её женщина на сносях оторвала от рукава прямо у окна; однажды подали даже обломок счётной палочки, назвав его молитвенной памятью, и Алис не стала спорить. Принимала она через окно, хотя правило велело затворнице держать руки в стороне от мирских тяжб. Правило годилось для спокойного дома при церкви. В Линдвелле за годы запрета мир сам просовывал свои тяжбы в щели стены, и отказать значило вернуть человеку тяжесть, которую он уже не унёс бы один.

Сверху лежал молитвенный лист Ансельма. Алис оставила его сложенным; край воска с агнцем был ей знакомее многих живых голосов. Под листом копились мелочи, уже потерявшие хозяев: синий лоскут женщины, умершей в родах; детский шнурок с узлом. Отдельно лежал кусочек воска, на котором мальчик нацарапал первую букву своего имени — букву он выучил, до второй не дожил. Внутри стены цена была другая. Снаружи такое бросили бы в золу.

На самом дне лежал тёмный лоскут.

Алис достала его осторожно, хотя ткань давно потеряла прежнюю форму. Сукно было добротное, плотное, лучше крестьянской одежды, с малой починкой у края. Шов держался крепко: нитка входила под сгиб и выходила наружу коротким стежком. Когда лоскут принесли, она ещё путала посетителей у окна по голосам и дыханию. Шла первая зима запрета. Холод стоял слепой, за стеной кашляли, створка примерзала намертво, и просьбы приходили в келью вместе с хлебом — голодные просьбы, других той зимой не носили. Двое мужчин остановились тогда у окна к людям. Один кашлял так, что слова рвались. Другой повторял: у дороги нашли мертвеца, при нём ни сумы, ни знака, имени никто не знает; у церкви хоронить нельзя, а спускать христианина в землю без молитвы страшно. Кашлявшим был Хоб. Имя его Алис узнала позже, когда он приходил просить за женину горячку и долго мял шапку у занавеси.

В ту ночь он просунул лоскут в щель и попросил держать его возле молитвы, пока у безымянного нет имени. Алис решила тогда, что старик напуган ямой, куда сам помогал опускать тела. Он бормотал про хорошее сукно, про руку мертвеца; ткани такой, повторял он, бедняки не носят. Второй носильщик цыкнул на него и увёл от стены. С тех пор лоскут лежал в ларце шесть лет. В дни общих молитв за тех, чьи имена потерялись у северной канавы, Алис иногда доставала его, потом снова прятала на дно.

Теперь под большим пальцем шов ощущался отчётливее прежнего.

Она поднесла ткань к хозяйственному окну. Ставня была ещё закрыта; свет шёл тонкой щелью у дерева, и в этом просвете лоскут терял цвет. Алис закрыла глаза и стала читать ткань руками. Край оторван резко. Стежок короткий, узлы спрятаны внутрь — так шила Ависа, старая женщина, что стирала алтарный лён; она бранила всякого, кто оставлял работу на виду. В одном месте нитка всё же выступала бугорком, словно швею торопили сумерки. Ависа умерла во вторую зиму запрета. Дочь её жила на верхнем хуторе. Джоанна. Имя всплыло вместе с картинкой: молодая женщина у церковной двери держит лучину, пока мать чинит одежду священника. Послать бы на верхний хутор, спросить Джоанну про материну работу той зимы. Только послать было некого: Эдиту в такую ходьбу впутывать нельзя, а больше её поручений никто не носил.

В хозяйственную ставню постучали.

— Сестра? Откройте, пока Матильда считает котлы.

Эдита говорила тихо, но торопливость выдавала её лучше громкого стука. Алис сложила лоскут и оставила на коленях.

— Ты рано.

— Я бы раньше пришла, если бы кухонная женщина не заставила чистить горшок после вчерашнего отвара. Она уверяет, что бобы сами к стенкам не пристают, и смотрит на меня так, будто я лично уговариваю их держаться.

Алис отодвинула засов. В отверстие вошла кружка с водой, хлеб и маленький свёрток. Свёрток Эдита сунула первым, с той осторожностью, какая появлялась у неё при запретной новости.

— От мельничихи. Перкин ночью спал, жар к рассвету отпустил. Она принесла сыр и крестик, велела передать вам. Сыр для вас. Крестик к ларцу до вечера.

— Передай ей, что я молилась.

— Она сама придёт благодарить, если мальчик удержится без жара. Только сейчас у всех другое на языке.

Алис подняла кружку, но пить не стала.

— Хоб?

— С ночи нет. Агнес пошла к Уоту, а тот велел искать у брода. У брода! Хоб туда ходил, когда ноги его ещё слушались. Теперь он до мельницы с передышкой шёл.

— Где его видели в последний раз?

Эдита опустила голос.

— У старой ямы. Мальчишки заметили. Сидел на краю, ковырял землю палкой и гнал их прочь. Тома слышал, как он говорил про первую зиму. Мать Томы уже отвесила ему затрещину, потому что ребёнок повторил при соседях.

— Какие слова?

— Что тот мертвец был слишком хорошо одет. И про руку. Тома не понял, про какую. Хоб говорил: рука была белая там, где сняли кольцо. Мальчишка мог перепутать. Дети любят добавить.

Алис посмотрела на лоскут в своих руках. Ансельм иногда надевал печатку, когда случалось запечатать письмо, хотя чаще держал её на шнуре. Светлая кожа под кольцом остаётся у тех, кого солнце застаёт за работой. Она погладила шов и велела себе не бежать впереди слов чужого мальчишки.

— Кто ещё слышал?

— Осма теперь слушает тех, кто слушал. Уот поставил его у северной канавы и велел детей туда не пускать. Агнес держат дома под присмотром. Она кричала, что Хоб не мог уйти к броду без плаща.

— Плащ дома?

— На крюке у двери. Фляга, говорят, тоже дома. Только Уот уже велел повторять: старик ушёл к воде, старик пил, старик сам искал беду.

Эдита выговорила это со злостью и не прятала её от Алис. В девчонке всё звучало раньше, чем успевало пройти через осторожность.

— Ты ничего не спрашивай у Осмы.

— Я его и видеть не хочу.

— Захочешь, когда новость покажется важнее страха.

Эдита сердито зашуршала корзиной.

— Вы сами хотите знать.

— Я хочу, чтобы ты дожила до приезда Гервасия.

Девушка замолчала. За стеной кто-то прошёл по тропе; Эдита отодвинулась от отверстия. Шаг был женский, с тяжёлым ведром. Когда он ушёл к кухне, она придвинулась снова.

— Если Агнес придёт к окну, я скажу ей ждать сумерек. Днём Уот увидит.

— Не назначай ей пути.

— Тогда как она пройдёт?

— Сама решит, где меньше опасности.

— Взрослые всегда говорят «сама решит», когда боятся подсказать.

— Подсказка иногда приводит человека к тому, кто её ждёт.

Эдита хотела возразить, но с кухни её окликнули. Она сунула в щель оловянный крестик Перкина и захлопнула ставню, забыв забрать пустую кружку. Крестик был кривой, с пузырьком металла на перекладине. Алис положила его на крышку ларца, рядом с тёмным лоскутом, и посидела так, глядя на обе вещи. Объяснять друг друга они не желали.