Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 8)

— В деревне это редкая роскошь.

Они вышли в сырость. Нина, вопреки жесту матери, двинулась следом; Дымка сидела под полушубком тихо, но её глаза поблёскивали у воротника. Дорога к низовому дому вела мимо бывшей сторожки, откуда доносились голоса: Павел Дроздов спорил с кем-то о стенгазете, доказывая, что слухи про озеро надо высмеять, иначе «отсталость победит санитарную культуру». Ему отвечала женщина: «Ты ноги свои береги, агитатор, а то утром хромал». Спор оборвался, когда мимо прошёл Ширяев.

Параскеин дом стоял на низком месте, у канавы, где вода даже летом не уходила из-под мостков. В окне горела коптилка. Сама Параскея открыла не сразу, а когда распахнула дверь, запах кислого дыма и старого молока вышел наружу плотной волной. Женщина была сухая, жёлтая, с острым подбородком и глазами, которые заранее отказывались от всего.

— Кошки нет, — начала она раньше вопросов. — Сдохла весной, сама видела, двор пустой.

Из сундука в глубине избы донеслось глухое шевеление.

Нина сделала шаг вперёд, но Анна удержала её ладонью за плечо.

— Параскея Ивановна, мне нужно осмотреть животное. Запись не означает изъятие.

— Все так говорят, когда считают чужое. Корову посчитали — молоко сдавай. Сеть посчитали — рыбу сдавай. Трудодни посчитали — зимой картошку жуй без хлеба. Теперь кошку им подавай.

— Кошка может показать, какая рыба опасна.

Параскея усмехнулась, и в этой усмешке был голодный век деревни.

— Значит, ей смерть, а мне бумага?

Ширяев шагнул в свет дверного проёма.

— Гражданка, укрывательство сведений при санитарном обследовании осложнит ваше положение.

— Моё положение давно осложнено, начальник.

Анна подняла руку, останавливая резкость.

— Если Солька ела рыбу, я должна знать. Если не ела, мне важно это зафиксировать. Ваш двор рядом с низиной, вода здесь другая, отходы куда сливаете?

Параскея насторожилась: вопрос про воду оказался понятнее угрозы.

— В канаву, куда ж ещё. Рыбу не ела, я ей кашу давала, головы берегу для себя. Кошке жирно будет.

— Покажите её.

Женщина стояла ещё несколько ударов сердца, сжимая косяк. Из сундука донеслось слабое мяуканье. Наконец Параскея отступила. Белая кошка с жёлтыми глазами была завернута в старый платок, как ребёнок. Она дрожала, но дышала ровно. Анна осмотрела пасть, лапы, живот, отметила чистую шерсть без чёрного ила, взяла сведения со слов хозяйки, внесла в журнал имя «Солька» и статус «жива, скрыта владельцем из опасения изъятия».

— Это зачем пишете? — испугалась Параскея.

— Чтобы в бумаге осталась причина вашего страха, а не обвинение.

Параскея не поблагодарила. Она забрала кошку и прижала к себе с такой яростью, словно Анна уже пыталась вырвать животное из рук.

На обратном пути Ширяев шёл рядом, не ускоряя шага.

— Вы опасно мягки, Анна Павловна. Завтра половина деревни решит, что скрывать можно.

— Завтра половина деревни уже скрывает, если считает список первым шагом к отъёму.

— Ваша задача — установить пищевой фактор, моя — удержать порядок.

— Если порядок требует ложных сведений, он помогает болезни.

— Если правда выходит без управления, она помогает панике.

Эта короткая формула была для него не оправданием, а профессиональным законом. Анна слышала в ней не жестокость одного человека, а голос учреждения, которое ставило печать на любой страх, чтобы страх вошёл в папку и перестал бегать по улицам. Такое учреждение могло помогать, когда болезнь имела границы. Здесь границы размокали вместе с берегом.

К ночи рабочий журнал включал двенадцать живых кошек, четыре свежих трупа у воды, семь заболевших людей разной степени тяжести, двадцать три двора, где ели рыбу из улова Егора и артельных сетей, три случая отказа животных от рыбьих остатков. Глухов ушёл проверять Лобанова и Силуянову. Кокорин в соседней комнате ругался с артельщиками, требуя приостановить лов у Кошачьей косы до утра; мужики отвечали, что без сети уха встанет в каждом доме, а председатель своим пиджаком детей не накормит. Ширяев разговаривал с Павлом Дроздовым о стенгазете, убеждая юного комсомольца убрать из заметки слова «озёрная темнота» и заменить их на «санитарная беспечность».

Анна осталась у окна. На столе стояли банки с рыбьими остатками, пакетики с илом, детская тетрадь Нины и официальный журнал, где клички кошек уже выглядели странно рядом с фамилиями хозяев. От сырости бумага коробилась. Лампа давала жёлтый круг, за которым контора проваливалась в тёмные углы; портреты на стене глядели поверх неё в пространство, где медицинская задача ещё сохраняла видимость порядка.

Нина сидела на полу у двери. Дымка свернулась у неё на коленях. Девочка клевала носом, но не уходила.

— Тебе надо спать, — произнесла Анна, не отрываясь от записей.

— Пока Дымка записана, я рядом.

— Запись не тронет её.

— Вы тоже так думаете или пишете для меня мягче?

Анна закрыла журнал. Усталость поднялась от плеч к затылку, однако в девочкином голосе было право на ответ.

— Я думаю, что без записи люди забудут, кто умер первым. С бумагой можно заставить район слушать.

— Район любит кошек?

— Район любит цифры.

— Тогда он услышит, что двенадцать меньше ста сорока двух.

Анна посмотрела на неё и впервые за вечер позволила себе слабую, утомлённую улыбку.

— Это сильная арифметика, Нина.

Девочка погладила Дымку по рваному уху.

— Арифметика всегда сильная, когда из неё кто-то вычитается.

Ширяев вернулся в комнату перед самым уходом Анны в фельдшерский пункт, где ей выделили лавку для сна. Он поставил на стол лист с районной шапкой.

— Для доклада нужна краткая сводка к утру. Без образных подробностей, без детских списков, без старухиных речей. Падёж домашних животных, предположительная связь с рыбными отходами, санитарное наблюдение организовано.

— И больные?

— Больные отдельной строкой. Рыба отдельной строкой. Животные отдельной строкой.

— В жизни эти строки лежат на одном берегу.

— В докладе они должны проходить так, чтобы начальник мог принять меру, а не чесать затылок над деревенской драмой.

Анна встала, собрала тетради, оставив официальный лист лежать пустым.

— Я дам сводку утром, когда осмотрю старика из Гоморовичей.

— Утром район спросит раньше, чем вы вернётесь от старика.

— Тогда район подождёт на бумаге; больной не подождёт в теле.

Ширяев посмотрел на неё внимательно, без улыбки.

— Вы привыкли спорить с начальством медицинскими словами.

— Я привыкла спорить с болезнью фактами.

— Болезнь не пишет на вас характеристику.

— Зато она пишет на людях.

Он отступил от стола, позволяя ей пройти. У двери Нина поднялась и пошла за Анной, не спрашивая разрешения.

Фельдшерский пункт располагался в низкой избе при старой школе. В одной комнате стояла кушетка, шкаф с лекарствами, стол, умывальник, ведро с карболовым раствором; во второй хранились старые учебники, карта Союза, сломанный глобус и несколько раскладушек для приезжих бригад. На стене висел плакат: «Мой руки перед едой», где улыбающийся мальчик мыл ладони под краном, какого в Юксовичах не было ни в одном доме. Анна поставила ящик под стол, проверила банки, положила рядом немецкие вырезки и долго смотрела на схему, которую начала чертить: озеро, берег, дворы, места лова, больные, мёртвые кошки.

Глухов вернулся ближе к полуночи, снял сапоги, сел на табурет и закрыл лицо ладонями.

— Лобанов держится. Силуянова хуже, но жива. У Дроздова мальчишки ноги болят сильнее, отец ругает его за симуляцию, мать плачет за печью.