Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 7)

— Поражение мышц может давать такой цвет, — ответила Анна. — Мне нужно, чтобы он пил понемногу, часто, без насилия. Тепло держите, но не перегревайте. Фёдор Иваныч, обезболивание по возможности, контроль дыхания, записывать время приступов.

Глухов криво усмехнулся.

— По возможности у нас богатый выбор: тёплая вода, одеяло, молитва чужими губами и две ампулы на весь пункт.

— Тогда будем беречь ампулы для тех, кто перестанет дышать от боли.

Лобанов застонал. Анна наклонилась ближе.

— Что вы хотите?

Он с усилием повернул губы. Звук вышел рваный, срывающийся.

— Своё... ел...

Варвара закрыла лицо руками. Анна записала эту фразу отдельно, без медицинского сокращения. «Своё ел» было важнее многих симптомов: человек защищал рыбу, дом, собственную жизнь, которую болезнь уже выставила против него. Для Лобанова опасность пришла не из чужого трактира, не с базара, не из грязной столовой, а из озера, которое он знал с детства.

Глухов показал Анне ладонью на угол, где под лавкой стояли рыбьи остатки в ведре, накрытом тряпкой.

— Варвара хотела выбросить, я велел оставить.

Анна подняла тряпку. Там лежали хребет, голова, плавники, куски кожи, несколько картофелин из ухи. Запах был обычный: рыба, лук, печной дым, кисловатая вода. Она переложила часть остатков в банку, подписала место, двор, время изъятия, фамилию. Варвара смотрела на каждое движение так, словно Анна вынимала из ведра не кости, а доказательство её вины.

— Мы ведь всем кормили, — прошептала женщина. — Детей, себя, кота. Что ж теперь, жить без еды?

Анна закрыла крышку.

— Сейчас надо выяснить, какая еда опасна.

— Рыба вся одна, из нашей воды.

— Вода одна, рыба разная, места лова разные, время разное.

Ширяев у двери заметил:

— Формулируйте осторожно. Если люди услышат, что рыба опасна, лов встанет самовольно, а вслед за ним встанет сдача.

Анна повернулась к нему.

— Если люди не услышат, они могут лечь рядом с Лобановым.

— Между этими вариантами есть служебный порядок.

— Служебный порядок не дышит за больного.

Кокорин, появившийся в сенях, втянул голову в плечи. Его всё сильнее давило между врачом, уполномоченным и деревней. Он хотел решения с печатью и без последствий; таких решений в природе не существовало.

Из Лобановской избы они вышли в серый вечер. На дворах зажигались лампы, у колодца женщины говорили шёпотом, ребятишки сновали под заборами и смолкали при виде Анны. Нина ждала у калитки. В руках она держала Дымку. Серая кошка прижималась к её груди, ухо торчало рваным треугольником, глаза были зелёные, настороженные.

— Вы записали Ваську? — спросила девочка.

— Записала.

— Пушка тоже?

— С мастью, двором и тем, что он ходил к нескольким домам.

— А Дымку нельзя писать.

Анна устало потёрла переносицу.

— Почему?

Нина прижала кошку крепче.

— Кто записан, тот умирает.

Ширяев сделал шаг вперёд, но Анна жестом остановила его.

— Васька умер до записи, Нина. Запись не убивает.

— Бумага забирает. В школе нас считали для трудодней, дома считали кур для налога, коров считали для сдачи, сеть считали для артели. Что считают, то уже не наше.

Эта детская фраза, взрослая по опыту, заставила Кокорина отвезти взгляд. Анна в первый раз увидела, как кошачий список становится в деревне не медицинским инструментом, а новым видом изъятия.

— Твоя Дымка останется у тебя, пока ей ничего не угрожает и пока она не ела подозрительную рыбу, — произнесла Анна медленно. — Но я должна знать, что она жива, иначе мои сведения станут ложными.

Нина молчала. Дымка у неё на руках вдруг повернула голову к озеру. Анна заметила, как напряглась девичья шея.

— Она не ела, — проговорила Нина. — Я смотрела.

— Тогда запишем как живую, без передачи кому-либо.

Ширяев негромко кашлянул.

— «Передача» не обсуждается.

— Именно, — отрезала Анна. — Пока не обсуждается.

Сельсовет разместился в избе, которая раньше принадлежала зажиточной семье, уехавшей или исчезнувшей так давно, что жители уже называли дом «конторой», не вспоминая хозяина. В передней комнате стоял длинный стол, на стене висели портреты вождей, карта района, календарь с отмеченными днями сдачи рыбы, лозунг про коллективный труд и полка с папками. Бумаги разбухали от сырости, чернила плыли на углах, печать хранилась в жестяной коробке из-под монпансье. В углу красовался красный флажок, рядом с ним сохла сеть, случайно занесённая из другого мира и этим сразу нарушавшая вид учреждённого порядка.

Анне выделили стол у окна. Кокорин принёс школьный журнал, пачку серой бумаги, чернила, два огрызка карандаша и чайник кипятка. Глухов сел рядом, положив сумку на пол. Ширяев занял место напротив, портфель держал закрытым, руки сложил перед собой. Нина стояла у двери с Дымкой за пазухой, не желая входить в комнату, где каждый предмет пах властью.

— Начнём с дворов, где есть больные, — решила Анна. — Далее дворы, где ели рыбу с тех же сетей. Затем живые кошки, доступ к рыбным отходам, случаи отказа от пищи, уходы к воде.

Кокорин послушно вывел заголовок: «Список кошек по Юксовскому сельсовету». Чернила расползлись по бумаге.

— Лучше «Санитарный список домашних животных, имевших доступ к рыбе», — поправил Ширяев. — Слово «кошки» в заголовке выглядит несерьёзно для районной бумаги.

— Для районной бумаги можно переписать, — Анна провела линейкой графы. — В рабочем журнале будет прямое слово.

Ширяев встретил её взгляд без раздражения.

— В рабочем журнале остаётся всё, что при проверке могут прочесть люди со слабым чувством меры.

— У болезни чувство меры ещё слабее.

Глухов тихо фыркнул. Кокорин старательно не улыбнулся.

Они начали обход с Лобановых и Корнеевых. Нина называла клички, Кокорин вспоминал хозяев, Глухов добавлял медицинские сведения, Анна распределяла факты по графам. Вышло, что живыми числятся Дымка Корнеевых, Белянка Дроздовых, Матрос при артели, старый Чёрт у бани, Лиса Марьи Силуяновой, Голубок из Гоморовичей, две кошки Кузьминых, бесхвостая Рыська у школьной учительницы, рыжий котёнок у мельничного сторожа и неизвестная серая самка, которую кормили сразу в трёх дворах. Двенадцатой по Нининому счёту оставалась кошка Параскеи-одиночки из низового дома, но та женщина с утра твердила, что зверя у неё давно нет.

— У неё кошка есть, — Нина произнесла это в дверях. — Белая с жёлтыми глазами, зовут Солька.

Кокорин поморщился.

— Параскея упрямая, вдовая, налогов боится, разговоры с ней долгие.

— Пойдём сейчас, — распорядилась Анна. — Живой список требует живого обхода.

— Ночь на дворе.

— Темнота не меняет статуса животного.

Ширяев поднялся вместе с ней.

— Я пойду. Люди сговорчивее, когда понимают, что вопрос не праздный.

— Люди сговорчивее, когда вопрос задан без угрозы.