Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 6)

— Их надо закопать, — выговорила Лобанова жена. — Не под мешком же им лежать.

— После осмотра закопайте вдали от воды и колодцев, — распорядилась Анна. — Место отметить, чтобы я могла вернуться при необходимости.

Женщина содрогнулась.

— Вернуться за ними?

— За сведениями.

Ширяев провёл пальцами по крышке портфеля.

— Слова выбирайте мягче, Анна Павловна. Тут ночь была тяжёлая.

— Слова выбирает тот, кто пишет для успокоения. Я приехала выяснять причину.

— Причина в рыбе? — спросил Егор от лодки, и в его голосе впервые прозвучал металл.

Анна взглянула на него: широкие плечи, белёсая борода, прищуренный глаз, вода на ресницах.

— Причина пока в связях между едой, водой, животными и больными. Рыба стоит первой в списке.

— Рыба разная бывает.

— Поэтому мне нужны места лова.

Егор отвёл взгляд к косе.

— На воде место не держится, как межа на поле.

— Тогда вы покажете мне, где сети стояли вчера, позавчера и в ночь перед первыми случаями.

— Если председатель даст лодку.

Кокорин поспешил кивнуть, хотя лицо его потемнело: каждый час рыбака на врача был часом без улова, без сдачи, без плана.

К берегу подошёл фельдшер Глухов. Он выглядел старше своих лет: седые усы, красный от бессонницы нос, халат под ватником, сапоги, оставлявшие тяжёлые следы. В руках у него была кожаная сумка с набухшими швами, из кармана торчал стетоскоп, а от всего человека шёл запах карболки, махорки и чужой боли.

— Вы Вельская? — спросил он, присмотревшись. — Лобанов жив, но лучше бы ему сейчас врача в городе, а не наши стены.

— Поведёте меня к нему сразу после осмотра животных.

— Животные ему легче не сделают.

— Без них я не пойму, чем займусь у его постели.

Глухов хмыкнул, но спорить не стал. Он посмотрел на Пушка под мешковиной, и усталость на его лице сменилась такой личной потерей, что Анна на миг увидела не фельдшера, а хозяина маленького полосатого существа, которое грелось у аптечной печи.

— Этого отдельно запишите, — попросил он тихо. — Котёнок ел рыбьи головы при пункте, вчера вечером не вернулся, а дверь у меня была закрыта.

— Как он вышел?

Фельдшер развёл руками.

— Если бы я знал, гражданка врач, то был бы умнее своего кота.

Нина подняла голову:

— Они все вышли. Даже кто дома сидел.

Ширяев повернулся к ней слишком быстро.

— Девочка, домыслы оставь взрослым.

— Я не домыслю, я считаю, — отрезала Нина, и вокруг снова стало тихо.

Анна закрыла журнал, поднялась и сняла перчатки.

— Фёдор Иваныч, ведите к Лобанову. Савелий Петрович, нужен стол для работы, запираемая комната, кипяток, чистая вода, два помощника для обхода дворов и список всех, кто ел рыбу за последние трое суток. Аркадий Семёнович, мне потребуется, чтобы люди отвечали без страха наказания за каждый кусок еды.

Ширяев задержал на ней взгляд.

— Люди будут отвечать правдиво, если врач не превратит опрос в собрание страшилок.

— Правдивость начинается с того, что их не перебивают словом «страшилки».

Он слегка улыбнулся, губами без глаз, и отступил к дороге.

Деревня открылась Анне не сразу, а частями, по мере того как она шла вслед за Глуховым от берега к домам. Снизу тянуло водой, сверху — дымом печей; между этими запахами жила Юксовская земля, сырая, холмистая, исцарапанная огородами, мостками, коровьими тропами, поленницами и детскими следами. Избы стояли не улицей городского плана, а связкой старых дворов, которые знали берег лучше любого землемера. Над крышами держалась Георгиевская церковь, тёмная, деревянная, с тяжёлой главой и высоким крестом; на её брёвнах виднелись заплаты времени, а вокруг поднимались старые могильные холмики, расплывшиеся от дождей. Чуть ниже стояла бывшая церковная сторожка, приспособленная под избу-читальню и клуб: на двери красовался плакат про ударный труд, под навесом сохла декорация с бумажными звёздами, а у окна висел лозунг, размокший по углам.

Эта слоистость места ударила Анну сильнее дороги. На одном пригорке древний погост, закрытые двери, крест, подмытые могилы; ниже — сельсовет с печатью, планы по рыбе, стенгазета Павла Дроздова, собрания, отчёты; ещё ниже — озеро, которое кормило всех без различия эпох. Люди меняли названия, а вода оставалась тем же большим хозяйственным существом, которому каждое утро несли сети и от которого каждый вечер ждали ужина.

— Тут раньше погост весь округ держал, — Глухов заметил её взгляд на церкви. — Теперь держит контора, а людей, по совести, держит озеро.

— И фельдшерский пункт.

— Пункт держит их до утра, когда беда не слишком сильна.

Лобановская изба стояла ближе к середине деревни, на сухом месте, но от крыльца всё равно тянуло сыростью. В сенях валялись мокрые сапоги, топор, ведро, несколько поленьев; у двери стояла миска, вымытая так яростно, что древесина на дне посветлела. Лобанова жена, Варвара, встретила врача у порога, вся в складках платка, с опухшими глазами.

— Он слышит, только говорить ему ломко, — предупредила она, словно извинялась за мужа.

В комнате было душно. Печь ещё хранила жар, на столе стояли кружки с кипячёной водой, у стены висела мокрая рубаха, в углу под образами, закрытыми газетой, лежал больной. Илья Лобанов казался огромным даже на узкой кровати: плечи упирались в стену, ноги накрывали двумя одеялами, руки вытянули вдоль тела, пальцы скрючились, сухожилия на кистях выделялись белыми шнурами. Лицо оставалось в сознании: глаза следили за Анной, рот шевелился, дыхание выходило тяжёлыми толчками.

Анна подошла, присела на край лавки, согрела пальцы о свой рукав и коснулась его запястья.

— Илья Лобанов, я врач из Ленинграда. Буду задавать вопросы коротко, вы отвечайте глазами, если трудно говорить. Рыбу ели вчера?

Он моргнул.

— Щуку?

Моргнул ещё раз.

— Из вашей сети?

Пауза, затем слабое движение век. Варвара за спиной всхлипнула.

— Не из нашей, — вмешалась она. — Егор дал, со вчерашнего улова. Илья сам сети чинил, на воду не ходил. Щука большая была, славная, грех жаловаться.

— Варили или жарили?

— Сначала уху, вечером жарили остаток. Кости коту бросили, да Васька не взял.

Анна отметила это в журнале и подняла взгляд.

— Кот отказался до того, как Илье стало плохо?

— До ужина ещё. Я на него прикрикнула, думала, зверь сыт.

— Кто ещё ел из этой рыбы?

— Я, дети, свёкор кусок взял, да соседский мальчонка забегал, ему дали хвост. У меня ноги ноют, но я на ногах. Детей пока Бог миловал.

При слове «Бог» Варвара испуганно посмотрела на Ширяева, который вошёл следом и остановился у косяка. Он не сделал замечания. В комнате смерть и страх забирали у идеологии её обычную строгость.

Анна осмотрела больного: кожа горячая без высокой лихорадочной влажности, мышцы живота и бёдер напряжены, прикосновение вызывало судорожный вздох, губы пересохли, глаза оставались ясными. Она попросила Глухова показать мочу, если та была. Фельдшер принёс из сеней закрытую банку; жидкость внутри была тёмная, с бурым оттенком, который всегда заставлял врача думать о разрушении там, где человек не видит себя изнутри.

— Кровь? — прошептала Варвара.