Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 5)
— Вы докторша из города, которую председатель велел забрать от развилки?
— Я санитарный врач Вельская, и мне нужно знать, кто прислал тебя от сельсовета.
— Председатель Кокорин велел забрать. Только ящик ваш тяжёлый, лошадь у нас после сенокоса хромая.
Анна передала ему чемодан, сама подняла ящик и поставила в телегу так бережно, словно везла не пустую посуду, а уже собранные доказательства. Мальчишка оглянулся на сумку.
— Там лекарства для наших больных?
— Там вопросы, которые могут привести к лекарствам.
Он озадачился, щёлкнул вожжами, и телега двинулась в сторону озера.
Дорога шла вдоль соснового бора, где под ногами темнели черничные кусты, а между стволами висел молочный туман. Иногда открывались поляны с копнами, огороды, одинокие бани у ручья, лопухи у канавы. На пригорке мелькнул крест старой церкви, чёрный на сером небе; ещё несколько минут, и Анна увидела воду. Юксовское озеро лежало ниже деревни, широкое, вытянутое, с камышовыми краями и холодным блеском, похожим на металл под пеплом.
На берегу стояли люди. Они не встречали телегу, а смотрели в сторону косы, где камыши темнели густым пятном. Мальчишка натянул вожжи и придержал лошадь у края дороги; Анна заметила у самой воды несколько маленьких фигур, накрытых мешковиной. Один край поднялся от ветра, открыв рыжую шерсть.
— Под мешковиной лежат коты? — произнесла она, хотя ответ уже стоял перед ней.
Мальчишка потянул вожжи, не желая смотреть.
— С самого утра лежат, а председатель велел никому их не трогать до врача.
Анна спустилась с телеги, достала тетрадь, карандаш, перчатки, и в этот миг из-за толпы вышла девочка в старом полушубке, с растрёпанной косой и лицом, на котором детство уже уступало место счёту.
— Если вы врач, — произнесла Нина Корнеева, — сначала запишите их имена.
Глава третья: Юксовский учёт
Анна Вельская услышала девочку раньше, чем успела рассмотреть её лицо. На дороге у озера уже стыла вечерняя сырость, телега скрипела под ящиком с банками, лошадь переступала упрямыми ногами среди луж, а за спинами людей лежала вода, широкая, серая, такая близкая к деревне, что казалось: стоит открыть любую дверь, и в избу войдёт запах тины.
Девочка стояла у кромки берега в старом полушубке, надетом на тонкое платье; рукава были длинны, мокрый подол лип к голым икрам, коса распалась на тёмные пряди, лицо держалось взрослым усилием. На запястье краснели четыре свежие царапины. В другой руке она сжимала тетрадь с синей обложкой, разбухшую от влаги и частого листания.
За её спиной под мешковиной лежали коты.
Люди окружили берег полукругом и молчали, пока Анна сходила с телеги. В этом молчании было больше враждебности, чем в крике: оно проверяло её сапоги, пальто, сумку, городские перчатки, ящик с посудой, лицо, не успевшее принять выражение местного горя. Жители Юксовского берега привыкли считать чужого человека сперва руками, затем глазами, а уже после — словами. Городской врач, прибывший к мёртвым животным и больным людям, занимал место между помощью и бедой, и каждый на дороге решал, к чему его отнести.
Анна поставила сумку на мокрую траву, надела перчатки и опустилась перед девочкой на корточки, сохранив между ними расстояние, при котором ребёнка ещё не забирают у его беды.
— Как тебя зовут?
— Нина Корнеева.
— Тетрадь твоя?
Нина кивнула и открыла страницу, где детской рукой шли дворы, имена хозяев, число кур, коров, лодок, сетей и кошек. Каждая кошка была вписана отдельно: Васька Лобановых, Мурка Кузьминых, Матрос при артели, Дымка Корнеевых, Пушок Глухова, Белянка Дроздовых, Чёрт у старой бани. Возле одних имён стояли крестики, возле других — вопросительные знаки, возле нескольких — слово «ушёл», написанное так крепко, что карандаш прорвал бумагу.
— Их было сто сорок две, — произнесла Нина, не поднимая глаз. — Я считала весной для школы. Сегодня утром живых вышло двенадцать, а у воды лежат эти.
Сзади кто-то шепнул: «Хватит девке народ мутить». Другой голос, женский, сорвался: «Пусть пишет, коли из города прислали». Мокрый ветер шевельнул мешковину, открыв рыжую лапу с чёрной грязью между когтями.
Анна взяла тетрадь бережно, как берут вещь, у которой уже появилась власть над людьми.
— Я запишу имена, Нина. Сначала твои записи, затем мой осмотр.
— Их не надо звать номерами.
— В моей тетради будут имена.
Девочка вскинула взгляд, проверяя эту фразу на ложь, и только после этого протянула карандаш. Анна написала в своём журнале: «Берег у Юксовичей. Обнаружены трупы домашних кошек, расположение головами к воде. Со слов Н. Корнеевой, до весны учтено 142, к утру — 12 живых». Она остановилась над следующей строкой, чувствуя, как канцелярская простота обрезает ужас до размеров графы, и добавила рядом: «Имена по детскому списку сохранить».
— Гражданка Вельская? — позвал мужчина со стороны дороги.
К ней шёл председатель сельсовета Савелий Кокорин, невысокий, широколицый, с оспинами на щеках и кепкой, сжатой в руке. Пиджак сидел на нём плохо, сапоги блестели сырой глиной, на груди под расстёгнутой полой виднелась красная полоска значка. Лицо Кокорина уже устало от событий, которых он ещё не успел оформить бумагой.
Рядом шагал другой — плотный, бледный, в простой гимнастёрке без броских знаков, с аккуратным портфелем и руками, слишком чистыми для этой дороги. Его походка не спорила с грязью, а распоряжалась ею. Люди вокруг не уступали ему место резко; они расходились заранее, отработанным движением. Значит, он прибыл раньше Анны и уже успел стать частью страха.
— Председатель Кокорин, — представился первый, протянув ладонь. — От райздрава вас ждали к полудню, дорога подвела, как всегда. Это Аркадий Семёнович Ширяев, уполномоченный из района.
Ширяев не потянул руку сразу. Он оглядел Аннино удостоверение, которое Кокорин уже вынул из её папки и неловко держал раскрытым, задержал взгляд на печати, вернул документ без лишнего движения.
— Район просил держать сведения в служебных пределах, — произнёс он негромко. — Особенно то, что касается животных.
Анна сняла перчатку с правой руки, вложила удостоверение обратно в клеёнчатую папку и повернулась к берегу.
— Животные лежат перед всеми, Аркадий Семёнович. Служебная тайна здесь вышла к воде раньше нас.
Кокорин кашлянул, спеша втиснуться между ними с хозяйственным вопросом.
— Тела мы не трогали, как фельдшер велел. Только ребят отогнали, да мешковиной накрыли, чтоб собаки не растащили. Фёдор Иваныч у Лобановых всю ночь, больной плох, но жив.
— Сколько тяжёлых сейчас? — Анна достала отдельный лист.
— Лобанов Илья, ещё баба Силуянова, у неё боли с утра, мальчишка Дроздов жалуется на ноги, да старик из Гоморовичей, его на телеге везут к фельдшеру.
— Умершие?
Кокорин посмотрел на Ширяева, затем на Нину, затем на мешковину.
— По людям один, на прошлой неделе. По кошкам счёт ведёт девчонка, а мы теперь заведём общий список.
Ширяев слегка наклонил голову, и его тихий голос стал суше:
— Общий список надо вести без разговоров на берегу. Народ собрался, слухи множатся, каждое слово уходит в избы с добавкой.
— Для осмотра мне нужны свидетели, — отозвалась Анна. — Хозяева животных, фельдшер, председатель, девочка со списком. Остальных лучше отвести.
Ширяев посмотрел на Кокорина, и тот поспешил поднять руку.
— Граждане, расходимся по дворам, врач работает, зрелища не будет. Кто хозяев знает — оставьте, прочие к своим делам. Рыбартель с утра сеть не сняла, женщины, у кого молоко скисает, нечего его на берегу держать.
Люди двинулись не сразу. Женщина Лобановых осталась у воды, прижав платок к лицу; старуха Прасковья стояла ближе к камышам, маленькая, чёрная, с глазами, светлыми от возраста; Егор Пахомов не отошёл от лодки, вцепившись в весло. На тёмном брезенте его плаща висели капли, а ногти, сжимавшие дерево, были забиты илом.
Анна подошла к мешковине. Первый кот, рыжий, крупный, с мокрыми усами, лежал на боку, но голова была повёрнута к воде. Нина шёпотом назвала: Васька Лобановых. Анна записала имя, масть, двор, положение тела, грязь на лапах, отсутствие наружных ран. Второй — чёрная кошка с белым подбородком, хозяйка Агафья с краю деревни; третья — Мурка Кузьминых; четвёртый — полосатый Пушок, фельдшерский котёнок, которого Нина в тетради пометила кривым сердцем. При этом сердечке Анна задержала карандаш, а Нина сжала губы.
— Он ваш был? — Анна повернулась к девочке.
— Фёдора Иваныча, но он ко всем ходил. Я ему хвост из репейника вынимала.
— Запишем: к нескольким дворам имел доступ.
Кокорин переступил с ноги на ногу, желая поскорее увести разговор от имён в сторону ведомости.
— Может, в порядке списком: сколько пало, сколько живо, без этих подробностей?
— Подробности и есть порядок, — возразила Анна, не глядя на него. — Без них получится кладбищенская считалка.
Слово «кладбищенская» заставило старуху Прасковью поднять голову. Анна заметила этот жест, внесла ещё одну строку в память, не в журнал: старуха знает, какие слова здесь опасны.
У котов на лапах держался чёрный ил, густой, с зелёным блеском. Анна взяла соскоб в маленький бумажный пакет, подписала: «лапа Васьки, берег», затем отдельным ножом сняла образец с Муркиной шерсти. Ширяев наблюдал молча; на его лице не было отвращения, только напряжённый расчёт, с которым человек глядит на начинающийся пожар и прикидывает, где вырыть полосу.