Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 4)

Соседская девочка Лида сидела на подоконнике в коридоре и учила стихотворение к школьному утреннику, хотя школа ещё не открылась после каникул. Она смотрела, как Анна укладывает вещи: сменное бельё, чулки, мыло, расчёску, запасной блокнот, карандаши, немецкие вырезки, командировочное удостоверение в клеёнчатой папке, маленькую жестяную коробку с иглами, флакон нашатыря. Лида не спрашивала, куда та едет; дети в коммуналках рано узнавали, что взрослые командировки бывают скучнее похорон и тревожнее праздников.

— Вы едете к больным людям? — выговорила девочка, когда Анна застегнула чемодан.

— К людям, которые ещё хотят остаться здоровыми.

Лида обдумала ответ и потеребила косичку.

— А если болезнь уже вошла в их дома?

— Тогда надо успеть к тем, кто сидел с ними за одним столом.

Слова, сорвавшись, коснулись старой памяти. Стол в родительской квартире, белая клеёнка, брат Саша, худой, веснушчатый, с ушами, торчащими из-под волос, держит деревянную ложку и смеётся над тем, что каша тянется ниткой. Через три дня он лежит горячий, с сухими губами, через неделю отец ходит по комнате бесшумно, как вор, а мать сидит у окна, прижав к себе Сашину рубаху. Врач тогда говорил о сроках, воде, заносе инфекции, позднем обращении; Анна, тринадцатилетняя, поняла из его речи одно: взрослые умели объяснять гибель ребёнка так складно, что объяснение начинало занимать место помощи.

С тех лет она не доверяла словам, которые приходили слишком поздно.

Перед уходом Анна открыла ящик письменного стола и вынула маленькую фотографию брата. На снимке Саша держал котёнка, серого, сердитого, пойманного во дворе прачечной. Анна посмотрела на снимок, спрятала его в тетрадь с чистыми страницами, закрыла крышку чемодана уже с усилием и вышла, пока память не успела превратить комнату в ловушку.

На вокзале пахло углём, мокрой шерстью, варёными яйцами, махоркой и человеческой спешкой. Объявления гремели под сводами, слова разбивались о стекло и железо; люди толкались у касс, ругались у кипятка, проверяли узлы, пересчитывали детей, сторожили корзины с курами. Анна купила билет до станции, откуда шла дорога к Вознесенью, и устроилась у окна в вагоне третьего класса. Ящик с банками пришлось поставить под лавку, сумку держать на коленях.

Напротив сел старик в полушубке, лишнем для августа, но нужном человеку, который привык жить ближе к воде, чем к печи. У него были широкие ладони с синими прожилками и ногти, в которые въелся речной ил. Он положил рядом мешок, перевязанный суровой нитью; из мешка торчал хвост сушёной рыбы.

Старик заметил взгляд Анны и подвинул мешок ногой.

— Не бойтесь, гражданка докторша, рыба сухая, дорогу знает.

— Откуда вы взяли, что я доктор?

— Кто ещё банки возит в деревню в такую погоду? Торговец вёз бы пустые, вы — чистые.

Анна улыбнулась краем губ. Старик назвался Матвеем, плотником с лесного участка, ехал до родни за Свирью. Он говорил неторопливо, с северной прижимкой звуков, и в его речи каждое слово имело хозяйственную тяжесть.

— Вам дорога в Юксовичи лежит? — уточнил он, когда кондуктор проверил билеты.

— Мне нужно попасть в Юксовский сельсовет.

Матвей перекрестил на груди ремень мешка, сам жест тут же спрятал, оглядевшись на соседей.

— Там нынче вода большая была. Весной лёд дурно ушёл, протоки разнесло, низины затянуло. На таком году старики рыбу с некоторых мест не брали.

— По какой причине они обходили эти места?

— Не всякая вода рыбу кормит к добру.

— Вы говорите о болотной воде?

— Болотная вода сама по себе честная. Она воняет, кислит, сапоги жрёт, зато видна. Хуже та, что из-под старой земли идёт.

Анна раскрыла тетрадь, положила карандаш на чистую страницу и попросила его говорить медленнее.

— Объясните, пожалуйста, что у вас называют старой землёй.

Матвей посмотрел в окно, за которым станционные огни расплывались в дождевой мгле.

— Вы человек учёный, вам мои слова без пользы. Спросите у местных про Кошачью косу, если они ещё умеют молчать при городских.

Он отвернулся, давая понять, что дальше дорога его языка закрыта. Анна записала название «Кошачья коса» и подчеркнула его рядом с пометкой о паводке.

Поезд тронулся с долгим вздохом пара, дёрнул вагон, и город медленно потёк назад: мокрые платформы, фонари, кирпичные стены, склады, чёрные окна фабрик, рабочие посёлки, пустыри, где дождь прибивал пыль к земле. За окнами сгущалась ранняя темнота. Пассажиры устраивались на ночь; кто-то достал хлеб, кто-то завернул ребёнка в пальто, двое красноармейцев играли в карты на чемодане, женщина у двери тихо кормила грудного младенца, не выпуская взглядом корзину с бельём.

Матвей развернул газету и вынул кусок сушёной щуки.

— Возьмите кусок в дорогу, гражданка докторша. Вы городские к районному хлебу непривычные.

Анна хотела отказаться, но профессиональная привычка вмешалась раньше вежливости. Она взяла рыбину за хвост, осмотрела чешую, жаберные остатки, сухую плоть у хребта, понюхала.

— Этот образец с Юксовского озера?

— С соседнего, — Матвей хмыкнул. — Юксовскую нынче умный человек чужому не даёт.

— Значит, слухи уже дошли.

— Слух быстрее телеги, гражданка докторша, да и живёт дольше любого распоряжения.

Анна завернула кусок в отдельную бумагу, подписала карандашом: «образец от попутчика, место не подтверждено», и убрала в наружное отделение сумки. Матвей наблюдал за её движениями с кривой усмешкой.

— Вы всякую вещь в бумагу загоняете?

— Бумага помнит, когда люди забывают.

— Бумага хорошо горит, когда у печи сидит испуганный человек.

Он закрыл глаза, и разговор закончился. Анна сидела у окна, подложив ладонь под щёку, слушала стук колёс и думала о телеграмме. Четверо тяжёлых, один умерший, рыба, кошки, отсутствие желудочных жалоб. Врачебный ум требовал порядка: начало приступа, промежуток после еды, вид рыбы, место лова, способ приготовления, возраст пострадавших, состояние животных, вода, ил, растения, паводок. Но за порядком поднималась иная картина: изба, стол, дети, миска рыбьих костей, кот, который не подходит. Человек видит отказ животного и всё равно ест, ведь голод сильнее приметы, а примета без объяснения с каждым годом слабеет.

Ночью вагон стал похож на длинную деревянную коробку с тёплым человеческим дыханием. Лампы горели тускло, лица спящих желтели, за окнами шёл лес, чёрный, мокрый, без конца. Анна проснулась от запаха. Сначала ей показалось, что поезд остановился у болота и ветер принёс в щели сырую траву. Но колёса продолжали бить по рельсам, пассажиры спали, дверь в тамбур была закрыта.

Запах шёл от её сумки.

Она осторожно расстегнула наружное отделение. Бумага, в которую был завёрнут кусок сушёной щуки, потемнела пятнами. Рыбина лежала сухая, ломкая, с белым налётом соли на коже, однако пахла свежей тиной, холодной водой и землёй, поднятой со дна. Анна вынула её двумя пальцами, поднесла к носу, следом завернула плотнее, поместила в стеклянную банку из ящика и стянула крышку так, что резьба скрипнула.

Матвей открыл один глаз.

— Учуяли воду в сухой рыбе?

— Я учуяла запах, которому нужна проверка.

— Вода чужое ищет даже в сухом, если вещь взяли с её берега.

Анна оставила его слова без ответа, а старик закрыл лицо шапкой. За окном лес расступился, показалась длинная болотная просека, серебристая в редком свете луны. Вдали стояла вода, широкая, неподвижная, разлитая между стволами. По её поверхности шли круги от дождя, хотя дождь, насколько она видела, уже прекратился.

Утром поезд довёз её до станции с низкой платформой, складом, водонапорной башней и облезлой вывеской. Дальше предстояла дорога на грузовой машине, затем переправа, затем лошадь или попутная телега, если район выполнит обещание. Начальник станции, краснолицый человек с засаленной фуражкой, нашёл для неё кипяток, поглядел на удостоверение и посочувствовал так, как сочувствуют человеку, которому поручили дело вдали от свидетелей.

— В Юксовичи врачи редко ездят. Там фельдшер свой, бабы свои, озеро своё. Чужому там сперва смотрят на руки.

— Пусть смотрят на руки, пока я смотрю на больных.

— Руки у вас городские, Анна Павловна.

Анна подняла ящик с банками. Стекло внутри звякнуло, как маленькие колокола.

— Значит, деревне придётся привыкнуть к звуку.

Через час она сидела в кузове полуторки, прижимая ящик коленями. Дорога уходила через мокрый лес, мимо вырубок, штабелей брёвен, серых бараков лесорубов, редких деревень с огородами на глинистых склонах. Водитель, молодой парень с обветренной шеей, курил самокрутку, не выпуская руля, и на ухабах оборачивался проверить, не разбились ли врачебные банки. На каждом повороте Анна видела воду: канава, протока, лужа, озерцо, залитая низина, ручей под сгнившим мостком. В этих местах земля не отделяла человека от воды, а договаривалась с ней на каждом шагу.

Ближе к вечеру машина остановилась у развилки, где столб с двумя дощечками указывал разные стороны: на Вознесенье и на Юксовский сельсовет. Дальше путь стал уже, лес сомкнулся, воздух похолодел. Из-за деревьев потянуло тем запахом, который был в банке с сушёной щукой: тина, ил, старая древесина, сырой мох, железо воды.

У развилки ждал мальчишка лет четырнадцати на худой лошади. Он держал вожжи двумя руками и смотрел на Анну с открытым недоверием.