Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 3)

В дверь постучали суставами пальцев. Заведующий эпидемиологическим отделом Владимир Маркович Мирский вошёл с чашкой чая, у которой на блюдце плавал мокрый чайный лист. Ему шёл шестой десяток, живот уже давил на ремень, волосы над ушами пожелтели от табака, а глаза за круглыми стёклами сохраняли холодную бодрость человека, привыкшего выслушивать сводки о смерти до завтрака.

— Вы уже ознакомились с ночной телеграммой? — он кивнул на ленту.

Анна протянула бумагу, не выпуская карту из другой руки.

Мирский прочёл быстро, вернул ленту на стол, отпил чай, поморщился от крепости.

— Вознесенский район просит специалиста, районный фельдшер просит чудо, председатель просит формулировку, которая не создаст переполоха; у них всегда три просьбы в одном конверте, завязанные одной бечёвкой.

— Сколько больных значится в сопроводительной записке? — Анна взяла карандаш и подвинула к себе чистый лист.

— Четверо тяжёлых за последние сутки, один умер на прошлой неделе, число лёгких случаев не установлено. Лёгких, я думаю, пишут от испуга, поскольку мышечная форма лёгкой бывает на бумаге.

— Возрастные сведения есть в приложении?

— От ребёнка до старика. Семейная связь между заболевшими пока не прослеживается, зато общая пища обозначена прямо: рыба из озера. Кошек приплели в каждую вторую строчку, словно без них район не разберётся.

Анна перестала писать и посмотрела поверх карандаша.

— Кошек не приплетают, Владимир Маркович. Их вносят, когда они болеют раньше людей.

Мирский постучал ложкой по стакану, хотя сахар уже растворился.

— Я знаю вашу любовь к лишним признакам, Анна Павловна, и ценю её в мирное время. Там деревня, слухи, старая церковь, озеро, рыба, дохлые коты. Стоит написать в районном бюллетене одно неосторожное слово, и через двое суток все решат, что вода заколдована, а советская медицина кормит людей падалью.

— Слово «неизвестная» вас пугает сильнее болезни.

— Меня пугают последствия слова, которое человек без образования слышит перед ужином, когда в доме одна рыба. Вы выедете сегодня, документы получите у Клары, направление подпишу после десяти.

Анна отметила на полях: «выезд срочный». Рядом написала: «опрос питания, место лова, виды рыбы, кошки, течение, паводок». Последнее слово обвела квадратом. За окном дождь усилился, стекло покрылось длинными водяными нитями; по двору прошёл санитарный автомобиль, брызнув грязью на крыльцо, следом дворник надел рукавицы и принялся ругаться с шофёром через закрытую дверь.

— Мне нужна лаборантка, — Анна повернула карту к Мирскому. — Банки, сургуч, спирт, марля, весы, ножи, формалин, термометры, пробирки, чистые мешочки для образцов. И возможность отправить часть материала в город без задержки у каждого стола.

— Лаборантку в район не дам, у нас очаг в общежитии Нарвской заставы. Зина Маркевич занята, Клара к пробиркам не годится, завхоз упадёт мёртвым, если вы потребуете ещё один комплект посуды. Поедете одна, на месте фельдшер поможет.

Анна замкнула пальцы на карандаше.

— Если связь с рыбой подтвердится, нужно запретить лов на участке.

Мирский развёл руками с такой усталостью, как если бы уже видел будущий спор.

— Запрет на лов — это не врачебная фраза в пустом кабинете. Там колхоз, план, сдача, дети, пустые амбары после прошлой зимы. Бумага о запрете должна идти через район. Ваш вывод обязан быть обоснован.

— Для обоснования нужны животные наблюдения.

Он понял, к чему она ведёт, и впервые за утро посмотрел не на бумаги, а ей в лицо.

— Вы собираетесь ставить опыты?

— Я собираюсь выяснить, что происходит.

— Вельская, в деревне мёртвый кот имеет больше политической силы, чем профессорская статья. Люди увидят, как вы кормите кошку подозрительной рыбой, и назовут это тем словом, которое им ближе.

— Если кошка погибнет, семья не станет есть эту рыбу.

— Если вы ошибётесь со сроком наблюдения, семья решит, что спасена.

Они смотрели друг на друга через стол, на котором лежала мокрая телеграмма, словно маленький кусок дальнего берега. Мирский первым отвёл глаза. Он подошёл к шкафу, вынул из верхней полки тонкую папку, обтянутую коричневой тканью, развязал тесёмки и положил перед Анной несколько вырезок, переведённых с немецкого.

— Haffkrankheit, Анна Павловна, держите рядом с картой и не выносите в разговоры с районом.

Анна взяла листы и медленно перелистала выцветшие страницы. На одном карандашом были отмечены слова: рыба, внезапные боли, тёмная моча, отсутствие признаков порчи, неясная причина. На другом стояла дата: середина двадцатых. Немецкий залив, рыбаки, приступы, ветеринарные наблюдения. Материал был чужой, неполный, пересказанный, но в нём уже шевелилось родство с телеграммой из Юксовичей.

— Вы считаете, что район прислал описание того же явления?

— Я считаю, что вы должны помнить о такой возможности и не произносить немецкое название без нужды. Районное начальство не любит иностранные имена для русских деревень.

Анна спрятала листы в папку.

— Если это алиментарный токсикоз, термическая обработка может не спасти.

— Вот поэтому вам и придётся думать быстрее, чем они едят.

Фраза осталась в комнате после того, как Мирский вышел. В коридоре уже шумел рабочий день, Клара била по клавишам с такой силой, словно каждая буква имела сопротивление. Анна осталась у карты, водя карандашом по синей линии озера. В детстве она думала, что болезнь приходит снаружи: из грязной руки, кашля, чужой кружки, тесного вагона. С годами выяснилось, что иногда она приходила через самое домашнее: воду в ведре, молоко, хлеб, рыбу, детский палец во рту. Человек впускал её сам, доверчиво, за общим столом.

Она поднялась и пошла в лабораторную, где утренний свет лежал на стекле голубыми полосами.

Комната была длинной, с двумя окнами во двор, где на верёвке сушились серые халаты. Под стеклянными колпаками стояли чашки, пробирки, склянки с реактивами, миски, эмалированные лотки. У стены — стол для вскрытий мелких животных и рыбы; на его краю сохранились царапины от ножа, въевшиеся в цинк коричневыми линиями. Анна проверила шкафы, выбрала восемь банок с притёртыми крышками, четыре простые, десять пробирок, кусок сургуча, бечёвку, две пачки марли, старый спиртовой термометр, нож с тонким лезвием. К списку прибавила карболку, йод, вату, бинты, шприцы, порошки, которые мог выдать аптечный склад.

Зина Маркевич появилась у дверей с охапкой журналов. Веснушки на её носу от влажности стали ярче, очки сползали, косынка съехала к затылку.

— Анна Павловна, мне Клара шепнула, что вас за Свирь отправляют. Там ожидают тифозный очаг?

— Речь идёт о рыбе и людях, которые заболели после общего стола.

Зина растерялась, затем осторожно поставила журналы на табурет.

— Рыба — это хуже, чем тиф, если вся деревня на ней сидит.

— Умная мысль для человека, которого Мирский оставляет на Нарвской заставе.

— Я могу вечером догнать с посудой, если он подпишет.

— Он подпишет, когда в здании останется больше людей, чем очагов.

Зина подошла к столу, увидела разложенные банки и понизила голос:

— Животных брать будете для наблюдений?

Анна задержала руку над склянкой.

— Сначала осмотр на месте, сбор сведений, карта питания и разговор с фельдшером; после этого будет ясно, какие меры допустимы.

— В телеграмме ведь кошки обозначены рядом с людьми?

Вопрос прозвучал с испугом и любопытством. Анна закрыла крышку ящика и повернулась к лаборантке.

— В телеграмме падёж кошек указан рядом с человеческими случаями. Это значит, что их придётся учитывать.

— Учитывать — плохое слово, когда речь про живых.

— В медицине много плохих слов спасают тех, кому от хороших легче не станет.

Зина кивнула, хотя глаза её остались тревожными. Она была той породы молодых людей, которым советская медицина обещала чистую полезность: халат, микроскоп, плакат о профилактике, умение победить грязь, невежество и насекомых. Вельская любила в ней эту веру и берегла от лишней горечи, пока могла.

После обеда Анна пошла в наркомздравовский склад, где заведующий с тугим воротником и перхотью на плечах разложил перед ней журналы отпуска. Каждая вещь требовала подписи, даты, основания, печати, фамилии ответственного лица, а иногда и отдельного вздоха. Она взяла меньше, чем просила, больше, чем заведующий хотел отдать, и вернулась с тяжёлым ящиком, перевязанным верёвкой. Клара оформила командировочное удостоверение на машинке: «Вельская Анна Павловна направляется в Вознесенский район для обследования случаев алиментарного заболевания среди населения Юксовского сельсовета». Слово «неизвестного» Клара набрала по привычке, увидела взгляд Мирского из соседнего кабинета, вытащила лист, заложила новый и перепечатала строчку без опасной ясности.

К вечеру дождь перешёл в мелкую водяную пыль. Анна вышла из станции с чемоданом, ящиком и сумкой через плечо. Трамвай был забит людьми, мокрой одеждой и запахом дешёвого табака; мужчина с узлом рыбы в газете стоял рядом так близко, что хвосты мелких окуней касались Анниного рукава. Она отвернулась к окну, где город дробился на водяные дорожки: дома, вывески, красные флажки, серые лица, лошадиная морда у телеги, мальчишка с пустой бидонной связкой.

Коммунальная квартира на Васильевском встретила её запахом капусты, керосина и влажных валенок, которые соседка Фрося никак не убирала из коридора, считая лето ненадёжной выдумкой календаря. Аннина комната была узкой, с одним окном во двор-колодец. Кровать с железными шариками на спинке, стол, книжная полка, вбитый криво гвоздь для халата, чемодан под стулом, фотография родителей в рамке, которую она держала лицом к стене с того дня, как перестала писать домой длинные письма.