Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 2)
— От того, что рыба принесла.
В этих словах звучала старая хозяйская осторожность: как не ставить ногу на гнилую доску, как обходить трясину, как прятать хлеб от мышей.
За стеной скреблась Дымка. Нина распахнула дверь в сени, готовая обнять кошку, но на пороге стоял Васька. Рыжий кот был мокрым по брюхо. Из пасти у него свисала водоросль, глаза стали мутными, а лапы оставляли на досках чёрные отпечатки. Он прошёл в избу, миновал миску, стол, ноги Марии, добрался до печи и лёг мордой к озёрной стороне, хотя стены закрывали ему всякий вид.
— Господи, — Мария перекрестилась, забыв, что после последнего собрания в клубе ругала соседку за крест на шее.
Прасковья взяла кота за шкирку, но тот лежал беззвучно. Старуха вытащила его обратно в сени, уложила на мешковину и велела Нине принести тряпку. Девочка заметила: чёрный ил на лапах Васьки пах сырой землёй с кладбища после дождя, когда могильные холмики у церкви расползались по краям.
— Его надо к Лобановым, — Мария прижала руку ко рту. — Это Лобановский кот, бабушка.
— Не тревожь дом, где человек ломается, — Прасковья сняла с полки старую деревянную миску. — Утром отнесём, когда их дом выдохнет.
Рассвет сам вытолкнул Ваську из сеней. Кот поднялся с мешковины на последних силах, прошёл к двери, толкнул её головой и вышел. Нина без разрешения натянула отцовский полушубок и последовала за ним через мокрые дворы. Туман стелился так низко, что колышки изгороди вырастали из белой жижи, а крыши сараев плыли над землёй отдельно от стен.
На берегу уже стояли люди. Их собирало общее чувство беды; жители сами выходили из домов, понимая, что взгляд надо держать на воде. Лобанов остался жив, но его жена сидела на земле перед избой и качалась, вцепившись в платок зубами. Глухов спал у них на лавке сидя, с открытым ртом, а Павел нёс из правления старый школьный журнал, чтобы записать фамилии заболевших и дворовых животных, так распорядился Кокорин, придумав за ночь: без списка район не поверит.
У самой воды, на полосе мокрого песка, лежали коты.
Васька дошёл до них, сделал ещё два шага и опустился рядом. Чёрная кошка с белым подбородком лежала мордой к озеру. Мурка Кузьминых вытянулась у кромки, её хвост касался воды. Полосатый котёнок Глухова свернулся клубком, но голова его всё равно была обращена к серой глади. Ещё несколько дворовых зверей лежали дальше, среди камышовых листьев, как выброшенные сетью мелкие тела.
Нина удержала слёзы: привычка к счёту оказалась крепче детского ужаса.
У неё была школьная тетрадь в синей обложке, выданная весной, когда учительница велела детям описать хозяйство каждого двора: коровы, овцы, куры, коты, лодки, сети, число трудоспособных. Нина тогда отнеслась к заданию с такой серьёзностью, что обошла оба берега, записала даже слепую кошку при старой бане и трёх котят, которых никто не хотел признавать своими. Вышло сто сорок две кошачьи души на деревни Юксовского куста. Учительница посмеялась, поставила пятёрку и отправила тетрадь в шкаф.
Нина забрала её в июле, когда звери начали пропадать.
Теперь девочка стояла на берегу в полушубке поверх ночной рубахи, с растрёпанной косой, с четырьмя царапинами на запястье, и шевелила губами, отнимая от прежнего числа тех, кто лежал перед ней. Прасковья подошла сзади и положила ладонь ей на плечо.
— Двенадцать осталось, — Нина повернулась к бабке с лицом, серым от тумана и холода. — Из всех дворов двенадцать.
Кокорин услышал это и поморщился, словно число ударило его по служебному месту.
— Девку домой уведите, нечего ей тут народ пугать.
Нина осталась у кромки воды, стиснув карман полушубка. На другом конце берега Егор Пахомов стоял у своей лодки и смотрел на Кошачью косу. Лицо у него было закрыто капюшоном брезентового плаща, но рука на весле побелела от напряжения.
Вода у камышей вдруг пошла кругами. Рыба держалась глубины, утки исчезли в камышах, ветер прошёл поверху, не тронув серую гладь; круги расходились медленно, один за другим, и каждый раз доходили до мёртвых котов, касались их морд, возвращались назад тонкими линиями.
Павел, который уже открыл школьный журнал, прикусил карандаш и оставил страницу пустой.
Мария нашла среди лежащих Ваську, закрыла глаза ладонью и отвернулась. Лобанова жена издали завыла, узнав рыжую шерсть. Глухов, шатаясь от бессонной ночи, опустился на корточки возле котов, потрогал одного, другого, поднял руку, понюхал пальцы, и по его лицу прошёл тот же страх, который ночью был в глазах Лобанова: взрослый, телесный, без права на сказку.
Из воды к берегу прибило рыбью кость, длинную, белую, очищенную. Она качнулась у носка Нининого валенка и остановилась. Девочка подняла её, машинально сунула в карман полушубка и только тогда заметила, что Дымки среди мёртвых нет.
Эта мысль зажгла в ней слабую надежду, но радость сразу увязла в холоде: если Дымка жива, она где-то у воды.
Старуха Прасковья нагнулась над мокрым песком. Там, между следами мужских сапог, тянулись маленькие отпечатки кошачьих лап. Они шли от деревни к озеру, а обратно следов не было.
— Теперь считай людей, — произнесла старуха так глухо, что рядом услышала одна Нина.
Нина посмотрела на избы, на дым над трубами, на лица соседей, на сеть Егора, висевшую у лодки чёрной мокрой тряпкой, и впервые поняла: коты не умерли отдельно от людей. Они ушли к воде первыми, оставив людям очередь на страх.
Глава вторая: Командировка
В Ленинграде дождь начался перед рассветом, когда каменные дворы ещё держали ночную сырость, а первые трамваи, скрежеща на стрелках, везли через город молчаливых людей с портфелями, узлами, ящиками инструментов и серыми от недосыпа лицами. По Неве тянуло мокрым железом, мазутом, речной травой; у мостовых перил стояли женщины в платках, ждали хлебного ларька и грели ладони под мышками, хотя август числился летним месяцем в календаре, на стенах учреждений и в школьных прописях.
Анна Вельская вошла в здание санитарной станции за десять минут до начала рабочего дня. Сторож Василий, старик с бельмом на левом глазу, поднял голову от газеты, увидел её тяжёлые ботинки, мокрый подол, кожаную сумку с потемневшими углами и молча сдвинул с крючка ключ от лабораторной комнаты. Он привык, что Вельская приходила раньше остальных, открывала окна даже в дождь, протирала стол спиртом и принималась читать ночные сообщения раньше, чем машинистка успевала поставить чайник.
Коридор пах хлорной известью, старой бумагой, отсыревшими шинелями и кислым молоком из столовой на первом этаже. На стене висел плакат с красной рамкой: «Санитарная культура — оружие социалистического строительства». Под ним чернилами вывели расписание выездов по районам, прививочных бригад, проверок общежитий и столовых. На нижней строке кто-то, уже отчаявшийся найти свободное место, приписал карандашом: «Крысы в хлебозаводе № 3 — повторно». Карандашный хвост ушёл вниз и оборвался, словно рука автора дрогнула от злости.
Анна сняла пальто, повесила его на спинку стула и положила сумку у ног. На ней была тёмная юбка, плотная блуза с застёжкой под горло и короткий шерстяной жакет, который делал её плечи суше, чем они были. Волосы, подстриженные по-мужски, намокли у висков и легли тёмными прядями к скулам. В лице Анны не было городской мягкости: узкие губы, прямой нос, серые глаза, привычка смотреть на предметы так, словно каждый обязан занять место в таблице.
На столе лежали три конверта, две записки от дежурного врача и жёлтая телеграфная лента, прижатая стеклянной чернильницей. Лента была помята, края уже загнулись от влажности. Анна прочла её стоя, в пальцах оставалась холодная вода с перчаток.
«Юксовский сельсовет сообщает о поражении мышц после употребления озёрной рыбы; массовых желудочных жалоб не отмечено, падёж кошек продолжается, требуется санитарное обследование».
Она перечла строку про кошек, провела ногтем вдоль слова, оставив слабую вмятину в бумаге, и только тогда села. Обычно телеграммы из районов были грязными от страха и спешки: дизентерия в бараке, сыпной тиф на лесозаготовках, отравление в столовой, скарлатина в школе, вода в колодце зелёная, семь детей с поносом, двое без сознания. Здесь стояла странная сдержанность: живот не бунтовал, зато мышцы ломались, рыба оставалась главной пищей, а кошки шли в строке рядом с людьми.
В соседней комнате закашлялась машинистка Клара, провела по клавишам пробный ряд, и в коридоре началось учрежденческое утро: шаги, хлопанье дверей, чьи-то мокрые зонты у стены, раздражённый голос заведующего снабжением, который требовал у завхоза спирт для лаборатории, а завхоз, по своему обыкновению, требовал бумагу с печатью на каждую склянку.
Анна раскрыла карту Ленинградской области. Юксовский сельсовет она нашла не сразу: за Свирью, у озёрного пятна, окружённого лесом, притоками, мелкими деревенскими названиями, от которых в городских кабинетах обычно оставались одни ошибки в отчётах. Юксовичи, Родионово, Гоморовичи, Красный Бор, ещё несколько строк мелким шрифтом, кое-где размазанных чернилами. Синяя линия Святухи уходила из озера к Свири; тонкие ручьи входили с другой стороны, неся с болот воду, торф, траву и всё, что растворялось в паводках.