Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 1)
Антон Абрамов
Проба на кошках
Глава первая: Сто сорок две
Вечер пришёл с озера, тяжёлый, сырой, с запахом тины, ржаной соломы и рыбьей крови, которая за день въелась в доски мостков, в женские передники, в рукава мужских рубах, в шерсть дворовых котов, в сам воздух Юксовского берега. Над водой висела серая муть, лес на дальнем краю казался вымокшей щетиной, а старая Георгиевская церковь на пригорке держала над крышами чёрный крест, глухой, облетевший, никому уже не звонивший.
В избе Корнеевых топилась печь, и Мария, Нинина мать, вынимала из чугуна щуку, крупную, жирную, с мясом белым и плотным. Рыба легла на деревянное блюдо, от неё пошёл пар, смешанный с луком, лавровым листом и дымом; младший Тимоша сглотнул так громко, что бабка Прасковья, сидевшая у окна с прялкой, коснулась костяшками пальцев подоконника и поморщилась.
— Жадным ротом еда в горло колом входит, — проговорила старуха, не глядя на мальчишку.
Тимоша втянул голову в плечи, однако глаз с блюда не свёл. Мария отрезала кусок, разломила его ножом, вынула две тонкие кости, бросила их в миску для дворовых зверей и кивнула Нине:
— Позови Дымку, пока Васька весь двор не обошёл.
Нина вышла в сени босиком, хотя доски за день пропитались холодом. Через щель в двери тянуло болотной водой, рядом с ведром лежала сеть, которую Егор Пахомов принёс утром от Кошачьей косы, и из мокрых ячей сочился чёрный ил. Девочка задержала взгляд на этой грязи: она густела комками, отливала зелёным, цеплялась за прутья, как живая слизь, хотя всякая жижа на свете держалась за прутья, если её вынуть из воды.
— Дымка, иди есть, — позвала Нина тихо, ведь эта серая кошка не терпела резкого голоса и всегда приходила на шёпот.
Обычно Дымка появлялась из-под лавки, из крапивы, с крыши сарая, из любого места, где её не ждали. В этот вечер она сидела на пороге, поджав лапы, с белой грудкой, испачканной золой, и смотрела мимо Нины на озеро. Ухо у неё было рваное после весенней драки с колхозным котом Матросом; Нина любила это рваное ухо больше всего: в темноте Дымку можно было узнать одним касанием.
— Иди, дурная, там щука ждёт.
Дымка сидела неподвижно, с узкой полоской света на усах. Нина подняла её на руки, почувствовала сухой жар под шерстью, прижала к груди и внесла в избу, где от пара запотели окна. Васька, рыжий кот соседей Лобановых, уже сидел под столом; глаза у него блестели, нос дрожал, хвост бил по полу, однако к рыбьим костям он не подступал.
Мария опустила миску ближе к нему. Васька вытянул шею, понюхал, отпрянул и зашипел так зло, что Тимоша расплескал воду из кружки.
— Сдурел зверь, — Мария толкнула миску ногой к двери. — Раньше за такую кость с петухом дрался.
Прасковья перестала сучить нитку. На морщинистом лице появилась та неподвижность, от которой Нина всегда начинала слушать внимательнее.
— Отнеси за порог, — велела старуха.
Мария вскинула глаза:
— Не стану я хорошую рыбу выбрасывать из-за кота, мать.
— За порог вынеси, Марья, с глаз долой.
В избе стало так тихо, что слышалось потрескивание рыбьей чешуи у печной заслонки. За стеной, со стороны Лобановых, прошёл короткий скрип телеги, голос мужчины, смех, лязг ведра. Жизнь деревни продолжалась в прежнем порядке: в правлении сушились отчёты по трудодням, у молотилки ругались бабы, в красном уголке комсомолец Павел клеил стенгазету про рыбозаготовки, а здесь, у стола, старуха и хозяйка смотрели на миску с костями, как на вещь, которую нельзя оставлять среди живых.
Нина вынесла миску на крыльцо. Васька последовал за ней не шагом охотника, а крадущейся больной тенью. Дымка вывернулась из рук, спрыгнула на нижнюю ступень и тоже застыла. Из-за плетня вышла ещё одна кошка, чёрная, с белым пятном на подбородке; за ней показался полосатый котёнок, принадлежащий фельдшеру Глухову; с крыши дровяника спрыгнула Мурка Кузьминых. Все они держались на расстоянии от миски, вытянув морды к озеру.
Внизу, за огородами, вода темнела между камышами. На её поверхности не было ряби, хотя ветер шёл со стороны Свири и трепал верхушки ольхи. Нина опустилась на корточки, положила ладонь на Дымкину спину и почувствовала, как под шерстью ходит частая дрожь.
— Мам, они слушают, — выдохнула девочка, когда Мария вышла на крыльцо с половником в руке.
Мария посмотрела на ряд звериных спин, перевела взгляд к воде, сплюнула через левое плечо и тут же сердито вытерла губы, словно собственный жест её унизил.
— Идём в дом, нечего холодом дышать.
За ужином взрослые старались говорить о земном. О том, что председатель Кокорин опять обещал керосин и привёз одну бочку на весь сельсовет; о том, что у Егора в сетях рыба нынче тяжёлая, а план сдачи никто за людей не выполнит; о том, что у Лобанова старшая корова отелилась слабым телёнком, и ветврача ждать без толку. Нина слушала, как щука хрустит на зубах у Тимоши, как мать счищает чешуйки с ножа, как бабка кладёт кусок за куском в рот и жуёт медленно, без удовольствия. Дымка у двери тихо скребла когтем по доске.
Когда стало темнеть, со стороны Лобановского двора поднялся крик. Сначала женский, долгий и высокий, похожий на вой по покойнику, следом мужская ругань оборвала его на середине. Мария отодвинула лавку; Прасковья взяла с полки платок, хотя в такие минуты брала обычно нож или лампу.
Нина оказалась у калитки раньше взрослых, скользя босыми пятками по мокрой земле. Между дворами уже собрались люди: тётка Агафья в нижней юбке, Савелий Кокорин в сапогах на босу ногу, Павел-комсомолец с чернильным пятном на щеке, несколько ребятишек, которых взрослые гнали назад и сами же заслоняли им обзор плохо, без убеждения. У Лобановых на земле лежал хозяин, Илья Лобанов, рослый мужик с густой бородой; его выгнуло дугой, руки прижались к груди, пальцы стали кривыми, как сухие корни.
— Держите ему ноги, он себе хребет переломит! — крикнул фельдшер Глухов, подбегая с кожаной сумкой.
Двое мужчин навалились на Лобанова. Сила уходила внутрь, в мышцы, которые сводило железной судорогой, а лицо его оставалось живым, глаза двигались, рот пытался выговорить просьбу, и от этого лежащий казался человеком, которого закопали в собственное тело.
— Илюша, ты меня слышишь? — жена упала рядом на колени, зажала его голову ладонями.
Он моргнул в ответ и сжал зубы до скрипа. На висках выступил пот. Из горла вышел хрип, в котором угадывалось слово «больно», но звук застрял за зубами.
Глухов щупал пульс, нюхал дыхание, оттягивал веко, ругался себе под нос так тихо, что слова рассыпались в усы. На земле рядом валялась миска с рыбьими остатками. Рыжий Васька стоял в трёх шагах от хозяина, мокрый от вечерней росы, с выгнутой спиной. Его глаза смотрели не на Илью, а через огороды, к тёмной полосе воды.
— Что он ел за день? — Глухов повернулся к Лобановой жене.
— Щуку ели, как все, с обеда ещё оставалась, — она хватала воздух ртом и говорила слишком быстро. — Картошку ели, хлеб, лук, квас из бочонка, а он к вечеру встал к колуну, да как охнет...
— Много рыбы в него вошло?
— Да сколько мужику надо, Фёдор Иваныч, откуда я меру возьму!
Кокорин, председатель, мял в руке кепку. На его лице уже работала контора: кому писать, куда сообщать, какой бумаги потребуют из района, кто спросит за сорванный улов. Рядом Павел торопливо выводил в блокноте строчки, но после взгляда Кокорина спрятал карандаш за ухо.
— В избу его, — распорядился Глухов. — Тепло, одеяла, воды кипячёной, только не заливать. Марья, ты чего стоишь, неси лампу.
Мария сорвалась с места, и половник в её руке блеснул жёлтым от лампового света. Нина осталась у плетня. Рыжий Васька сделал несколько шагов к озеру. За ним двинулась чёрная кошка с белым подбородком, Мурка Кузьминых, полосатый фельдшерский котёнок и ещё две безымянные дворовые тени. Дворовые звери шли без спешки, с одинаково поднятыми головами.
Нина насчитала шесть спин, и от этого числа кожа на затылке собралась холодной складкой.
Дымка вышла из-за Нининой юбки седьмой. Девочка схватила её на руки, но кошка выгнула спину, пустила когти в кожу, вырвалась и спрыгнула на землю. На запястье выступили четыре красные полосы.
— Дымка, вернись сейчас же, — Нина бросилась за ней.
Прасковья перехватила внучку у калитки. Старушечья рука оказалась крепче верёвки.
— К воде не ходи в сумерках.
— Она уйдёт к воде, бабушка!
— Живая к печи вернётся к утру.
— А если мёртвая вернётся к нам?
Прасковья не дала ответа, и это молчание оказалось тяжелее всякой угрозы.
Ночь легла на деревню низко. В Лобановской избе горела лампа; через щели ставен метался жёлтый свет, люди входили и выходили, Глухов требовал горячей воды, кто-то тихо звал подмогу, кто-то плакал в сенях. У Корнеевых Тимоша уснул, свернувшись на лавке, Мария села рядом с пустой миской и водила пальцем по краю, собирая засохшую соль. Прасковья стояла у окна, в котором отражался её платок и чёрный квадрат ночи.
— Баб, что с ним? — Нина прижалась лбом к холодному стеклу.
— Тело его взбесилось, девонька, само себя грызёт.
— Это вышло от рыбы, бабушка?