Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 9)
— У Дроздовых кошка Белянка?
— Есть, белая. Павел-комсомолец её презирает вслух и кормит тайком.
— Она ела рыбу?
— У них во дворе кости бросают в одну яму, попробуйте разберите.
Анна отметила фамилию жирной чертой.
Глухов достал из кармана махорку, вспомнил, что врач стоит рядом с пробами, и спрятал кисет.
— Скажите честно, Анна Павловна, вы встречали такую дрянь?
Она не любила успокаивать коллег ложью. В деревне, где каждый слух рос быстрее плесени, врачебная ложь казалась особенно опасной.
— Встречала описания близких случаев. Рыба без признаков порчи, внезапные мышечные боли, тёмная моча, тяжёлое течение. Причина не ясна.
— Если причина не ясна, что скажем людям?
— Что рыбу с подозрительных мест есть нельзя.
— Они спросят, какие места подозрительные.
— Завтра пойду с Егором на воду.
— Егор знает больше, чем говорит.
— Я это заметила.
Глухов наконец посмотрел на неё прямо.
— Он хороший мужик, но озеро кормит его руки. Человек, который всю жизнь тянет сеть, не сразу признает, что сеть приносит беду.
За стеной скреблась мышь. В печи оседали угли. Нина давно ушла с Прасковьей, Дымка была при ней; всё же Анне казалось, что возле порога сохранилось кошачье тепло. Она легла на раскладушку, не раздеваясь, положила тетрадь под пальто, чтобы случайная рука не взяла её во сне. Снаружи деревня дышала прерывисто: где-то кашлял мужчина, звякнуло ведро, собака один раз гавкнула и замолкла, озеро шумело у камышей тихим шорохом.
Сон не шёл. Анна закрыла глаза, и перед ней снова встал берег: головы животных к воде, Нина с тетрадью, Параскея с белой кошкой, Ширяев с пустым листом для доклада. Она впервые ощутила, что кошачий список уже изменил деревню. До приезда врача люди делили беду на свою и чужую: у кого больной, у кого умер кот, у кого рыба в погребе. Теперь общая ведомость связала всех одной строкой. Каждый двор увидел себя в чужом ряду. Каждый кот, занесённый чернилами, стал не питомцем, а возможным ответом на вопрос, который никто не хотел произносить: можно ли есть завтра.
Под утро в дверь фельдшерского пункта застучали.
Глухов вскочил с табурета, Анна уже была на ногах. На пороге стоял Павел Дроздов, босой, в гимнастёрке поверх белья, с лицом, лишённым своей дневной комсомольской самоуверенности.
— Белянку нашли, — выговорил он, хватая воздух. — У воды. Дверь была закрыта, мать ключ под подушкой держала, я сам засов ставил.
Анна взяла фонарь, журнал, перчатки. Глухов сунул ноги в сапоги. Дорога к Дроздовым шла через мокрую траву; небо светлело серым, птицы ещё не начинали голосить, из озера поднимался пар. У Дроздовского двора собрались трое: мать Павла в накинутом платке, отец с сердитым, испуганным лицом и Нина, появившаяся там раньше взрослых, с тетрадью прижатой к груди.
Белянка лежала у самой воды, белая шерсть стала серой от ила, жёлтые глаза были открыты. На её шее висела нитка с кусочком красной ткани, детская метка, чтобы кошку не путали с чужими. Голова снова была обращена к озеру.
Анна опустилась рядом. На мокром песке виднелись следы маленьких лап. Они шли от дороги к воде, но ни один отпечаток не поворачивал обратно. Человеческих следов было много, слишком много для ясного вывода; деревня уже наследила вокруг своего страха.
— Она была в сенях, — Павел говорил быстро, сердито, стремясь обогнать собственный ужас. — Я сам закрыл. Мать видела. Отец видел. Кошка не человек, засов не поднимет.
Ширяев подошёл со стороны сельсовета, застёгивая гимнастёрку на ходу. Он остановился возле Анны и посмотрел на Белянку не как на животное, а как на новую строку в сводке, которая сделает его утро хуже.
— В список внесена вчера?
Анна не ответила сразу. Она смотрела на Нину, на её синюю тетрадь, на губы, которые уже шевелились, вычитая единицу из общего остатка.
— Внесена, — произнесла Анна наконец. — Теперь живых одиннадцать.
Павел сжал кулаки.
— Выходит, девчонка права? Что записано, то уходит?
Анна поднялась, держа перчатки в руке. Озеро за её спиной лежало спокойно, светлело вместе с небом, принимало притоки, отдавало реку, кормило деревню и ничего не объясняло. На берегу перед ней стояли люди, которые хотели получить от врача ответ, годный для еды, сна и утреннего труда. Вместо ответа у Анны был журнал, где первая строчка Юксовского учёта уже стала ложной через несколько часов после записи.
— Нет, Павел, — она произнесла это так, чтобы слышали все. — Запись не ведёт к смерти. Запись только показывает, что смерть ходит быстрее нас.
Нина отвернулась к воде. На её лице не было согласия. Под ногами у девочки лежала Белянка с красной ниткой на шее, и новый день начинался с того, что деревня получила порядок, которому никто уже не верил.
Глава четвёртая: Соль не спасает
К утру Юксовичи приняли врача так, как деревня принимает сильный дождь: без согласия, без радости, с хозяйственным расчётом, сколько вреда он принесёт и какую пользу успеют выжать до вечера. Женщины шли к колодцам раньше обычного, чтобы обсудить случившееся без мужских приказов; мужчины задерживались у сетей, делая вид, что проверяют узлы; дети тянулись к берегу, откуда их гнали бабы, старики и Павел Дроздов, которому за ночь поручили быть сознательным, хотя собственная Белянка лежала в мокром песке с красной ниткой на шее.
Анна вышла из фельдшерского пункта с двумя тетрадями, серой сумкой и картой, которую накануне начертила на обороте старого плана сенокоса. На карте озеро было вытянутым пятном, берега — неровной линией, дворы — кружками, заболевшие люди — крестами, мёртвые кошки — малыми чёрными точками. Возле Кошачьей косы она поставила знак вопроса, такой жирный, что карандаш протёр бумагу.
Воздух стоял тяжёлый, без ветра. Сырая трава цеплялась за подол, печной дым полз низом, запах рыбы шёл из каждого двора: свежие кишки в ведре, чешуя у колоды, уха, солёная мелочь на полках, сушёные хвосты под навесами, жир на деревянных мисках. Анне казалось, что деревня сама стала большим рыбьим телом, разрезанным на избы, сараи, мостки и печи; в каждом месте что-то сохло, варилось, тухло, хранилось, скармливалось зверям или детям.
У дверей конторы ждал Кокорин. За ночь председатель постарел на несколько дней: щёки осунулись, оспины стали темнее, кепка сидела криво, глаза бегали между дорогой, берегом и окнами сельсовета. В руках он держал пачку листов, перевязанных бечёвкой.
— Вот по дворам, как вы велели, — начал он, не здороваясь. — Кто ел рыбу за трое суток, кто откуда взял, где жарили, где варили. Только люди путаются: одна баба клянётся, что не ела, а соседка видела у неё на печи голову щучью.
— Путаются не всегда от лжи, Савелий Петрович. Человек не считает каждый кусок, пока тот не становится опасным.
— Район утром спрашивал, что у нас с ловом. Я ответил, что врач обследует.
— Кто передал?
— Телефон у нас, как у покойника голос: то есть, то хрипит. Через Вознесенье вышло. Ширяев велел кратко.
Анна взяла листы, бегло просмотрела: фамилии, дворы, вид рыбы, способ готовки. Почерк Кокорина прыгал, чернила расплывались. В колонке «солёная» стояли три фамилии. В колонке «варёная» — семь. «Жареная» — больше десятка. У многих пометки: «дети ели», «кошке давали головы», «кот отказался», «животное ушло», «болит спина», «ноги ломит». Эти бытовые строки уже начинали складываться в картину, но картина жила без уважения к врачебной логике.
— Сначала Дроздовы, затем Силуянова, после неё артельный сарай, где солёная рыба, — распорядилась Анна. — Фёдор Иваныч где?
— У Силуяновой. Ночь не спал, на ногах держится одной злостью.
Кокорин понизил голос, оглядываясь на окна:
— Люди говорят, что кошки в список попали и стали умирать. Девчонка Корнеева подлила масла.
— Девочка считает лучше взрослых.
— Считать — дело хорошее, Анна Павловна, если счёт не ведёт к бунту. У нас колхоз, план, район, сдача, трудодни. Слова про мёртвых котов у народа крепче всякой директивы.
— Тогда нужно дать им слова про больных людей, места лова и опасные остатки.
— Людям легче бояться зверя, чем своей тарелки.
Председатель произнёс это сердито, однако Анна услышала в нём истину, родившуюся не в конторе, а в избах. Человек мог принять, что у воды есть дурное место, что старуха знает запрет, что кошка чует беду; труднее было принять, что миска ухи на семейном столе несёт ту же угрозу, что трясина под ногами.
Дроздовы жили рядом с бывшей сторожкой, превращённой в избу-читальню. На двери клуба висела размокшая афиша о лекции против суеверий, назначенной на прошлую неделю; рядом Павел ночью приколол свежий лист стенгазеты, где крупно вывел: «САНИТАРНАЯ ДИСЦИПЛИНА ВЫШЕ ТЁМНЫХ СЛУХОВ». Утренний дождик размыл слово «дисциплина», и оно стекало вниз чёрными нитями.
Павел сидел на крыльце, вытянув ноги. Лицо у него было бледное, губы сжаты, карандаш всё ещё торчал за ухом, хотя руки уже теряли привычную прыть. Мать хлопотала у двери, отец хмурился, поставив кулаки на пояс.
— У меня мышца тянет, — Павел произнёс это с вызовом, словно жалоба была предательством его комсомольского достоинства. — Ночью бегал босиком, вот и всё.