Антон Абрамов – Проба на кошках (страница 10)

Анна присела рядом, взяла его голень выше ступни и осторожно нажала. Павел дёрнулся, зубы щёлкнули.

— Боль резкая?

— Терпимая для человека, который не верит в кошачьи приметы.

— Твоя вера мышцам безразлична.

Отец Павла, Трофим Дроздов, недовольно кашлянул.

— Парень накрученный. Белянка его сдохла, он всю ночь скакал. Рыбу ели все, у меня сил полно.

— Какую рыбу ели?

— Леща солёного, с прошлой недели. Щуки свежей у нас не было.

Анна открыла тетрадь.

— Лещ из чьего улова?

— Артельный, с общего засола.

— Кто ещё ел тот засол?

Трофим задумался, и на его лице уверенность стала уступать место хозяйственной памяти.

— Мы, Кузьмины, Силуянова брала, учительница кусок меняла на яйца, Параскея просила хвосты, ей не дали. Фёдор Иваныч в пункт покупал мелочь для кота.

— Белянку кормили этим лещом?

Мать Павла прижала ладонь к горлу.

— Крошки бросали. Она рыбу любила, всякую брала. А вчера под вечер к миске подошла, понюхала и пошла к двери. Я на Павла кричала, что коту дурно от его газетного клея.

Павел опустил глаза. Белянка была уже не просто кошкой в журнале; она становилась первым свидетелем против солёной рыбы.

— Моча тёмная была? — Анна повернулась к матери.

Женщина вспыхнула, как от неприличия, но страх пересилил стыд.

— Утром ходил за сарай, я горшок глянула. Цвет нехороший, бурый.

Трофим резко шагнул к сыну.

— Чего молчал, дурья голова?

— Я не хотел, чтобы мать орала перед всеми.

Анна поднялась.

— Павла в избу, тепло, питьё малыми глотками. Фёдор Иваныч зайдёт. Рыбу из вашего дома принести в контору, вместе с остатками из миски Белянки, если сохранились.

Трофим упёрся плечом в косяк.

— Солёную тоже нельзя?

— Солёную нужно проверить.

— Соль всякую гниль берёт.

— Здесь речь может идти о том, что соль не берёт.

Фраза прошла через двор, ударилась о мокрые брёвна и вернулась к людям уже страшнее. Мать Павла сделала шаг назад, как от печного жара. Трофим взглянул на стенгазету сына, на размытую дисциплину, на врача, державшего тетрадь, и вдруг понял, что лозунги не подсказывают, куда спрятать рыбу, которую вчера дали ребёнку.

По пути к Силуяновой Анна шла мимо артельного сарая. В проёме темнели сети, подвешенные для просушки; с них капала вода, чешуя сияла на полу мелкими серебряными осколками. У стены стояли бочки с засолом. Крышки были придавлены камнями, по краям выступала белая корка. В солёном воздухе держался дух рыбы, дерева и мокрого железа. Егор Пахомов сидел на перевёрнутом ящике и чинил сеть, продевая челнок с неторопливой злостью. Рядом двое артельщиков курили и делали вид, что разговор к ним отношения не имеет.

— Лещ из этой бочки? — Анна остановилась у порога.

Егор не поднял головы.

— Из третьей. Ставили у низкого берега, до косы не доходили.

— Дроздовы ели, Павел заболел.

Челнок остановился в его руке.

— Павел мелкий, бегал ночью, застудил ноги.

— У него тёмная моча.

Артельщики перестали курить. Один сплюнул в сторону, но слюна попала ему на сапог.

Егор поднялся. В утреннем свете его лицо казалось вырезанным из мокрой коры; прищуренный глаз смотрел на Анну тяжело, второй уходил к бочке.

— Солёная рыба долго стоит. Если бы она была дурная, раньше бы пошло.

— Не все едят одинаково, не все получают одинаковую дозу, часть кусков может быть с разных мест. Мне нужны записи: когда ловили, где, кто чистил, в какой бочке солили, что давали кошкам.

Один артельщик, молодой, с тонкой шеей, буркнул:

— Мы рыбаки, не писаря.

— Сегодня станете и теми, и другими.

Кокорин, догнавший их с папкой, поспешил поддержать врача, уже выбирая канцелярскую форму:

— Составить ведомость по улову за последнюю неделю. Бригада Пахомова, место постановки, вид, количество, направление расхода. Для санитарной проверки.

Егор посмотрел на председателя так, словно тот попросил его перенести озеро на бумагу ведром.

— Место постановки на воде размыто течением, Савелий. Сети не на колышках в поле.

— Ты знаешь, куда ходил.

— Знаю, да не всякое знание на бумагу ложится.

Анна уловила страх, спрятанный под упрямством. Егор боялся не письма как такового; он боялся, что записанное станет обвинением. Если опасная рыба пришла из его сети, за больными людьми потянется его имя, его весло, его молчание.

— Записи нужны, чтобы отделить опасный улов от безопасного, — произнесла она. — Без них придётся запретить шире.

Эта фраза сделала больше, чем спор. Артельщики переглянулись. Запрет шире означал пустые кухни, сорванную сдачу, районный гнев, голодные лица детей. Егор вытер ладонь о штанину, подошёл к третьей бочке и снял камень с крышки.

— Берите. Только пишите, что лещ не с косы.

Анна открыла бочку. Сверху лежали плотные серые тела, пересыпанные солью. Вид был обычный, даже хозяйственно добротный. Она достала один лещ, осмотрела жабры, глаза, кожу. Запаха порчи не было. Под солью плоть держалась крепко. На жаберных складках тонкой линией залёг тёмный налёт, слишком малый для вывода, достаточный для тревоги.

— Нож чистый? — обратилась она к Егору.

Тот протянул свой, но Анна достала лабораторный.

— Каждый образец отдельным лезвием, — пояснила она, срезая жабры и кусок мышцы. — Остатки из бочки запечатать. До моего распоряжения не раздавать.

Молодой артельщик вскинулся:

— Люди уже брали!

— Список получателей составить.

— Вы бумагу составите, а дети есть захотят.