Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 15)

Он тоже ушел.

Зорин остался с Лидией наедине и, по-видимому, счел это меньшим злом.

— Иногда я думаю, что все вокруг почему-то ждут от историка исповеди, — сказал он.

— А что ждут от вас на самом деле?

— Ответственности за сложное прошлое.

— Это похоже на исповедь только в том случае, если человек что-то давно знает и не называет, — сказала Лидия.

Он посмотрел на нее так, как смотрят на врача, задавшего вопрос не по протоколу.

— Вы реставратор, Лидия Сергеевна. Не следователь.

— Иногда разницы меньше, чем хотелось бы.

Его спасла необходимость приветствовать нового гостя, поднявшегося с поздней кабиной. Зорин сделал вид, что отвлекся исключительно по долгу вежливости, и удалился.

Лидия отошла к столу с программами и там столкнулась с Кравцом. Он уже успел надеть темный пиджак поверх рабочей рубашки, однако выглядел так, словно ткань на его плечах сама стесняется своего участия в приеме.

— Выживаете? — спросил он.

— Пока да.

— Тогда вы крепче многих. — Он взял бокал красного и понюхал его без особого доверия. — Я в такие вечера всегда думаю, сколько железа можно было бы купить на стоимость одного вот этого выражения лица у донорши у окна.

— А сколько?

— Полподъемника. Или новые тормозные колодки на сезон. Или три ящика хорошей смазки и пару честных слесарей.

— Вам не платят?

Кравец посмотрел на нее сбоку.

— Платят. Только часть цифр все время существует в проектном будущем. А проектное будущее любит задержки. Особенно если ты не Баринов и не речь на открытии.

Это было сказано достаточно легко, однако обида внизу фразы лежала тяжелая и старая.

— Вы обсуждали это с Маркиным? — спросила Лидия.

— Дважды. В первый раз он был великодушен. Во второй — историчен. Знаете этот тип разговора? Когда тебе объясняют, что ты участвуешь в деле большего масштаба и потому деньги — категория почти вторичная.

— Не люблю, когда людям предлагают питаться смыслом.

Кравец коротко усмехнулся.

— Тогда и Александр Аркадьевич вам надоест быстро.

Он ушел, заметив у двери кого-то из своих рабочих. Через секунду Лидия увидела, как он резко останавливает двух официантов, пытавшихся поставить маленький столик прямо на линию прохода к зале. Один из них что-то объясняет. Кравец не спорит. Просто переставляет столик сам — на метр в сторону, с той решительностью человека, который знает вес вещей лучше, чем люди из протокола знают схему движения гостей.

Ближе к западным окнам Павел спорил уже с другим представителем фонда — молодым юристом в узком галстуке.

— Я не подпишу это сегодня, — говорил Павел. — И завтра не подпишу. И послезавтра, если вы будете особенно настойчивы, тоже.

— Речь идет не о передаче прав, а о согласовании использования материала до завершения научной верификации, — отвечал юрист. — Фонд не может позволить, чтобы в публичное пространство вышли непроверенные фрагменты.

— Конечно. Только формулировка так прекрасна, что в ней уже лежит право вашего фонда решать, какой кадр проверен, а какой нет.

— Это обычная практика.

— В местах, где у правды есть учредители, может быть.

Тамара сидела рядом, опустив глаза в бокал. По ее лицу было видно, что спор сына для нее одновременно мучителен и понятен. Она не вмешивалась, хотя явно слышала каждое слово. Ядрова, проходя мимо, задержалась на секунду, но тоже ничего не сказала. Это молчание Лидия отметила. Ядрова могла остановить мелкий юридический нажим одной фразой. Не остановила.

В этот момент библиотека заметно сменила ритм. Это всегда происходит за несколько секунд до официального начала ужина. Музыкантов здесь не было, но у пространства есть свои знаки готовности: сотрудники исчезают с центральной траектории, разговоры становятся короче, взгляд Ирины делает лишний круг по залу, официанты занимают края, свет на столах слегка уводят вниз, а хозяин или тот, кто им себя считает, оказывается именно там, откуда удобно заговорить со всеми сразу.

Маркин встал у дальнего конца зала, перед столом, за которым уже раскрыли дверцы в небольшую столовую, примыкающую к библиотеке. Ирина заняла место не рядом с ним, а чуть в стороне — так, чтобы видеть одновременно гостей, проход к западному коридору и служебную дверь. Ядрова осталась у одной из витрин. У Кравца под пиджаком ходили плечи: он явно терпел вечер как неизбежное зло. Баринов приблизился к Маркину на положенное полшага. Зорин подтянулся туда же, не желая быть в стороне от официального языка.

— Друзья, — сказал Маркин.

Он не повышал голос. Библиотека просто затихла сама. Хорошие пространства всегда сначала слушают хозяина вечера, а потом уже решают, заслуживает ли он этого.

— Благодарю вас за подъем, терпение к горе и доверие к дому. Сегодня у нас редкая ночь. Не только из-за открытия, не только из-за завершения реставрации. «Меридиан» пережил слишком многое, чтобы для него было достаточно красивого ремонта и пары правильных речей. Я убежден, что дому нужен не новый лак, а новая честность.

Эта фраза была произнесена так, как произносят слова, много раз отрепетированные на слух. Они не звучали фальшиво. Они звучали опасно.

— Я хочу, — продолжил Маркин, — чтобы этот вечер остался в памяти не как прием по случаю завершенных работ, а как ночь, когда «Меридиан» впервые за долгое время позволил себе сказать о собственном рождении чуть больше, чем было принято.

Никто не пошевелился. Даже официанты, кажется, замерли внимательнее, чем требовал их статус в зале.

— В полночь, — сказал Маркин, — я покажу материал, который до сих пор не входил в публичную опись и который заставляет нас иначе взглянуть на ночь Галлея, на происхождение знаменитого ряда и на человека, без которого этот дом, возможно, никогда не получил бы своего места в истории. Многие из вас знают это имя. Некоторые — знали его слишком давно.

Тамара Лисицына медленно подняла голову.

Ядрова не изменилась в лице. Только поставила бокал на стол у витрины и сняла перчатку с левой руки — как если бы тонкая кожа мешала ей удерживать пальцы в подчинении.

Вера Бельская стояла без движения, но Лидия увидела, как напряглась линия ее шеи.

Ирина не смотрела на Маркина. Она смотрела на Ядрову.

— До полуночи, — сказал Маркин, — предлагаю поблагодарить тех, кто вернул дому его стены, его инструменты, его библиотеку, его часы и, надеюсь, скоро вернет ему чистоту собственной истории. Прошу.

Он указал на открытую столовую.

Столовая оказалась небольшой, не рассчитанной на пышный протокол, и именно это спасало ее от пошлости. Длинный стол занял почти весь центр комнаты. На темном дереве лежала льняная скатерть, не идеально белая, а цвета сухой кости. Серебро, стекло, низкие свечи, темная зелень хвои в узких керамических чашах. За окнами уже не было ничего, кроме черноты и редких отсветов на снегу. Часы из башни в этом крыле звучали глубже, чем в библиотеке; каждый четвертной удар уходил в стены и возвращался приглушенным эхом.

Рассадка, как и все у Маркина, была решена с умом и жестокостью.

Во главе стола — он сам. По правую руку Ирина. По левую — Вера Бельская. Это уже делало весь ужин не трапезой, а сценой. Дальше по сторонам, с аккуратно выдержанным напряжением: Зорин, Тамара, Лидия, Баринов, Ядрова, Павел, Кравец. Надиру места не было. Лидия заметила это сразу и запомнила. Значит, Александр все же видел границы театра и пока не собирался тащить на белую скатерть тех, кто слишком явно принадлежал не фонду, а горе.

Кравец, увидев карточку со своим именем, коротко хмыкнул.

— Надо же. Меня поставили между документалистом и свечой. Это или тонкий юмор, или форма кары.

— Скорее страховка от ваших комментариев, — сухо сказал Зорин, занимая место напротив.

— Тогда им следовало посадить меня рядом с вами. Там эффект был бы богаче.

Павел не сел сразу. Он сперва наклонился к карточке, словно проверяя, действительно ли фонд решился пригласить его к этому столу как равного, а не оставить при камере в дверях. Только после этого занял место. Камеру он снял и положил на соседний стул, как оружие, которое на время перемирия оставляют в пределах досягаемости.

Ирина, заметив Лидию рядом с собой, тихо сказала:

— Простите за вынужденную близость к эпицентру.

— Я уже догадалась, что здесь случайных мест нет.

— Нет.

На первом блюде разговор держался еще в пределах хороших манер. Это и было самое интересное. Люди редко раскрывают конфликт в лоб на старте ужина. Сначала они осторожно ощупывают друг друга через темы, которые пока еще можно выдать за общие.

Зорин взял на себя обязанность объяснить одной из донорш, оказавшейся на краю стола, историческую уникальность «Меридиана».

— Главное, — говорил он, — понимать, что речь идет не просто о частной горной станции. Возвращение Галлея 1910 года было событием мирового масштаба. Газеты, массовая паника, история с цианогеном в хвосте — все это давало обсерватории, сумевшей получить убедительный материал, неслыханный шанс.

— И этот шанс, — произнесла Вера, не поднимая глаз от тарелки, — конечно, достался самой достойной фамилии.

Маркин повернул к ней голову с выражением терпеливой благожелательности.