Антон Абрамов – Последний меридиан (страница 14)

Ядрова двигалась по залу без суеты и почти без жестов. То у витрин, то у стола с программами, то у дверей к западному архиву, куда по-прежнему никого не пускали. За ней не тянулся шлейф внимания, как за Ириной и тем более не образовывалась пустота власти, как за Маркиным. Она действовала иначе. Где проходила Ядрова, вещи вставали в правильный порядок сами или очень быстро вспоминали его. Лидия поймала себя на мысли, что Ядрова управляет приемом не как хозяйка и не как музейщик, а как архивист, временно вынужденный терпеть светскую функцию поверх реального дела.

Ирина стояла у главного стола и разговаривала с гостями поочередно, не задерживаясь ни на ком слишком долго. Вокруг нее все держалось. Она не пыталась произвести впечатление главной фигуры вечера — и именно поэтому оставалась ею для всех, кто умел читать не афишу, а структуру пространства.

Александр Маркин появился чуть позже, и появление его заметили одновременно многие, хотя он не предпринял для этого ничего нарочитого. Просто в библиотеке сразу возник иной градус внимания. Он вошел не спеша, обменялся двумя-тремя короткими репликами, взял бокал с подноса и направился сначала к старшей донорше, потом к Зорину, затем — как если бы между всеми этими остановками существовала заранее написанная партитура — к Вере Бельской.

Лидия подошла к одному из столов и взяла бокал сухого белого. Пить она не собиралась. В библиотеке такого рода лучше всегда держать в руках что-нибудь внешне уместное, иначе люди начинают тянуть к тебе разговоры чаще, чем нужно.

Как и следовало ожидать, первым к ней обратился Зорин.

— Лидия Сергеевна, — сказал он, любезно наклоняя голову. — Как дом? Не разочаровал?

— Это не тот тип дома, который обязан соответствовать ожиданиям.

— Прекрасно сказано. — Он явно решил, что получил остроумную союзницу. — Приятно встретить человека, который не требует от памятника удобства. В наше время многие хотят, чтобы история сразу еще и подавала салфетки.

— В таком случае вам должно нравиться здесь сегодня.

Его улыбка стала осторожнее.

— Вы уже успели составить мнение о нашей реставрации?

— У меня слишком мало времени для мнений. Пока есть только наблюдения.

— И какие?

Лидия посмотрела на него.

— Например, что дом пережил гораздо больше версий себя, чем любая из тех, что успели напечатать о нем за последние десять лет.

Зорин чуть повел плечом, как человек, которому неприятно узнавать вежливую по форме, но прямую по сути реплику.

— История не живет без версий.

— Да. Но некоторые версии со временем начинают вести себя как владельцы.

Он понял, что эта партия ничего приятного ему не даст, и перевел разговор в безопасную зону.

— Сегодня у нас, надеюсь, будет возможность скорректировать некоторые старые акценты. Александр Аркадьевич готовит важный жест.

— Возвращение имени? — спросила Лидия.

Зорин посмотрел на нее внимательнее.

— А вы уже знаете формулу?

— Она витает по комнатам.

— Что ж. Тогда хотя бы вы понимаете, насколько это значимо. Обсерватория родилась в ночь Галлея как место, сумевшее снять и осмыслить то, что весь мир тогда воспринимал либо панически, либо истерически. Земля проходит через хвост, газеты визжат о циане, публика запасается уксусом, а здесь, на этой горе, получают ряд стеклянных пластин, которые показывают реальную природу хвоста — сложную, волокнистую, далекую от газетного апокалипсиса. Это и есть момент рождения «Меридиана».

— И имя Бельского в этом рождении оказалось лишним? — спросил другой голос.

Вера подошла бесшумно и остановилась рядом. На лице ее не было ни злости, ни светского намерения спорить, только усталое недоверие человека, которому слишком часто предлагали красивую вторичную справедливость.

Зорин расправил плечи.

— Никто не говорит “лишним”, Вера Львовна. Речь идет о сложной научной ситуации начала века, о распределении ролей, об архивной инерции...

— Об инерции удобно говорить, когда сто лет живешь на чужом отсутствии, — сказала она.

В библиотеке стоял общий шум, но рядом с ними мгновенно образовалось маленькое пространство тишины. Люди всегда чувствуют, где начинается настоящий разговор, даже если делают вид, что это не так.

Зорин не хотел отступать.

— Вы справедливо защищаете имя своей семьи. Никто с этим не спорит. Но история науки редко бывает простой драмой про злодея и жертву. Там действуют контексты, институты, редакции, позднейшие пересмотры...

— А еще позднейшие карьерные привычки, — сказал Павел, появляясь со стороны окна. — Это тоже полезно не забывать.

— Молодой человек, — начал Зорин.

— Не беспокойтесь, я уже не молодой. Мне просто идет раздражение.

Лидия заметила, что Вера едва заметно выдохнула. Павел был ей неприятен как тип, но полезен как направление удара.

— Я не оспариваю сложность истории, — сказала Вера, не сводя глаз с Зорина. — Я оспариваю словарь, в котором мою семью опять пригласили поучаствовать. “Возвращение имени” звучит так, как если бы имя случайно завалилось за шкаф и теперь кто-то великодушно его оттуда достал. Если речь идет о несправедливости, лучше называть ее иначе.

— Как? — спросил Зорин с плохо скрытым вызовом.

— Кражей, например.

Павел усмехнулся в бокал.

— Очень кинематографично.

— Не все, что похоже на правду, нуждается в вашей камере, — сказала Вера, впервые повернувшись к нему.

— А не все, что похоже на справедливость, нуждается в фонде, — ответил он.

Эту фразу услышал Маркин. Он как раз подошел к их кругу и, не теряя ни секунды, вошел в него так, словно спор с самого начала требовал именно его присутствия.

— Значит, вечер начинает жить, — сказал он. — Это радует.

— Вы называете это жизнью? — спросила Вера.

— Я называю это полезной температурой. Дом слишком долго стоял в нейтральном режиме.

Он поднял бокал, не предлагая тоста, а как если бы тем самым временно приостанавливал спор на правах хозяина композиции.

— Вера Львовна, я обещал вам не ритуал, а факты. Обещание остается в силе. Юрий Андреевич, вам сегодня, боюсь, придется слушать не только собственные формулировки. Павел, очень рассчитываю, что вы не будете снимать людей исподтишка. Снимайте лучше дом, он терпеливее.

— Дом не подписывает согласования на монтаж, — сказал Павел.

— Это его достоинство.

Маркин улыбнулся и повернулся к Лидии:

— Вам не скучно?

— Пока нет.

— Значит, библиотека еще жива.

Он отошел дальше, к группе доноров и Баринову.

Павел смотрел ему вслед с тем видом, который нередко предшествует либо резкой реплике, либо удару о стену монтажной комнаты через три месяца.

— Он думает, что умеет всех расставлять по кадру, — сказал он.

— Чаще всего умеет, — ответила Вера.

— Вас это злит?

— Меня это давно утомляет.

Она ушла от них к окну, оставив после себя не шлейф, а сухую полосу напряжения. Зорин сделал еще одну попытку взять разговор под контроль:

— Павел, вы все же могли бы проявлять некоторое уважение к событию.

— Я очень уважаю событие, — сказал тот. — Поэтому и не люблю, когда ему заранее пишут финальный титр.